Модные авторы
Предыстория
В российской традиции, в отличие от Европы, власть и литература всегда сплетались в тесных отношениях притяжения-отталкивания. Бегло вспомним конфликты Державина с Екатериной и Павлом, отношения Карамзина с Александром, Ленина, поддержавшего курс Воронского, Ельцина, ездившего за предвыборным благословением в деревню к Астафьеву, Путина в гостях у Солженицына…
Хотел он того или нет, писатель оказывался больше чем писателем и воспринимался как пропагандист, а то и как агитатор. То есть беллетристика часто заменяла свободную прессу, в книгах искали «правду» и «ответы», а литературный процесс не был отделен от политического тем рядом промежуточных устройств, которыми гордится западная цивилизация. Потому равнодушие литератора к вопросам несправедливости и положению народа приравнивалось к бесчестию и воспринималось с недоумением.
В начале 90-х в моду вошла набоковская идея «изящной словесности вне политики». Профессора в Литинституте просили студентов «не обращать внимания на содержание стихов Маяковского, а оценивать только их форму», и почти все критики признавали, что за социальную проблематику сегодня цепляется только тот, кому таланта не хватает прославиться иным способом.К концу 90-х отношения между литературой и политикой полностью выпали за пределы художественного текста, то есть в свободное от творчества время многие писатели с удовольствием зарабатывали написанием речей и производством емких образов для пропаганды как власти, так и оппозиции, но на самом творчестве такой опыт явно не сказывался – и даже наоборот, опасливо замалчивался.
Не успели все с этим свыкнуться, как гражданское, социальное и даже политическое стало стремительно возвращаться в современную русскую словесность. В недавних некрологах Солженицына кое-кто еще сетовал на отсутствие у нынешних писателей столь же четко выраженной позиции, но выглядели эти сетования как явное отставание от изменившейся ситуации.
Сегодня старая русская традиция восстановлена. Отныне это будет учтено и новыми авторами, мечтающими сделать писательское имя, и теми, кто обладает властью или стремится к ней.
Сорокин – Пелевин – Славникова – Быков – Гаррос и Евдокимов
Состоявшимся в конце прошлого века звездам все сложнее балансировать на границе между острой публицистикой и художественной прозой.
В последнем романе Владимира Сорокина «Сахарный Кремль» только ленивый не усмотрел политической сатиры. Самые остроумные страницы – описание нелегкой и абсурдной жизни царских скоморохов недалекого будущего, садомазохистские игры нового боярства и национальные роботы, говорящие народными поговорками. Ключом к главному посланию романа для меня стал уличный стереоплакат с подмигивающим русским рабочим и лозунгом: «Строим великую русскую стену!». Сорокина явно пугает перспектива изоляции страны и победы в ней крайне правых настроений, и поэтому он написал классическую антиутопию, напоминающую местами чуть ли не Салтыкова-Щедрина. «Сахарный Кремль», впрочем, является продолжением «Дня опричника», где молодой студент ближайшего русского будущего расхотел изучать историю, чтобы ее вершить, и записался в царскую опричнину. В стране, где население добровольно сожгло свои загранпаспорта и отгородилось от мира Западной Стеной, правит абсолютная монархия, народная магия и гротескный садизм. «По первой же читательской реакции я понял, что такой мир возможен», – заявил Сорокин. Себя автор называет «медиумом», а мотивом написания романа признает свои «нехорошие предчувствия». Главная российская проблема по Сорокину – «опричность», то есть необратимая отдельность людей власти от остального населения.
На прямые вопросы о прототипах автор шутливо ответил, что подсмотрел стиль опричнины у сотрудников ГИБДД на Минском шоссе. Конечно, для Сорокина манера письма всегда была важнее сюжета. Делая комплименты сталинскому искусству, он предлагал изъять содержание и оставить только форму.Но показательно, что автор «Льда» забыл вдруг мистическую фантастику, которой занимался последние годы, и выдал сатирического «Опричника», а потом и «Сахарный Кремль», прямо сказав в сопутствующем интервью: «Литератор в России просто не может не наступать власти на ногу». Отдельные критики воспринимают последние два романа как запоздалый шарж на «Идущих вместе», публично топивших сорокинское «Голубое сало» в унитазе и пытавшихся сорвать премьеру оперы «Дети Розенталя» в Большом театре. Еще одно доказательство того, что у актуального писателя личное сведение счетов совпадает с выражением проблем эпохи.
Другой лидер продаж из-под пера популярного вольнодумца Виктора Пелевина – сборник «5П» – критика тоже журит (реже хвалит) за излишне лобовые социальные высказывания, неприличные для модно/легкого писателя. Обсуждается в основном сюжет с «поющей кариатидой»: проститутка, которая должна регулярно изображать эту самую кариатиду на даче крупного олигарха, постепенно, но незаметно для окружающих сходит с ума от такой формы наемного труда, осознает себя самкой богомола и однажды после секса с олигархом, как и положено самке богомола, натурально отгрызает ему голову. Постепенно превращаясь в опасное насекомое, она все больше узнает о рекламе, демократии, рынке и контркультуре. Сюжетик, кстати, вполне в духе подзабытого фрейдомарксизма в версии Маркузе, утверждавшего, что в основе механики экономической эксплуатации (олигарх) нужно искать «прибавочную репрессию». Эта репрессия основана на контроле над чужими телами (кариатиды) и вызывает в воображении репрессируемых деструктивный протест – вплоть до полного изменения идентичности на фантомную (богомол). Там, где не происходит анализа «прибавочной репрессии» и освобождения от нее, новая деструктивная идентичность репрессированного превращает его в монстра (откусывание головы) или, в более мягком случае, в поклонника монстров, одномерную жертву медиа. Собственно, к этому сводились в 60-х претензии Маркузе к Фромму. Вместо того чтобы вынуть миллионы живых кариатид из-под тысяч крыш и отпустить их по домам, пока не все они еще попревращались в богомолов-убийц, Фромм (по версии Маркузе) предлагал им громче петь, изящнее стоять, гордиться своей связью с греческой мудростью – и тогда, наверное, им совсем не захочется кусаться.
Конечно, Пелевин и прежде не был чужд социальной актуальности. Недавно «Афиша» описала всю нашу постсоветскую историю, начиная с ГКЧП, цитатами из его романов. Но до некоторых пор это носило характер постмодернистской игры – милой, необязательной и трактуемой как угодно по настроению читателя. А так как главный читатель Пелевина – молодой перспективный офисный работник или студент, готовящийся таковым работником стать, то и понимание было соответствующим – всех пелевинских «че гевар», являвшихся из альтернативной реальности, воспринимали как «телегу» – полный неожиданностей, развлекательный, но никак не связанный с жизнью текст.
Поворот произошел с выходом романа «Empire V». От сорокинского «Опричника» этот роман отличался тем, что оппонировал уже не российским традициям управления/подчинения, но разоблачал скрытую мировую аристократию и мог считаться вполне антиглобалистским чтением, если, конечно, простить автору обычную дозу мистики. Вампиры Пелевина – транснациональная элита, доящая человечество, разделенное для удобства по национальным квартирам. Успех в таком мире есть потеря «низких» человеческих качеств ради обретения «высоких» сверхчеловеческих, которых два – доступ к мировой власти и возможность пить таинственный «баблос». «Баблос» выкачивается из занятых в обычной экономике толп избирателей-потребителей. Роман, написанный действительно весьма примитивно, ругали чаще всего за утрату Пелевиным былого «буддистского спокойствия» и за обличительный пафос.
Никогда прежде ни в чем политическом не замеченная Ольга Славникова получила Букеровскую премию за «2017» – по-оруэлловски названный роман о повторении революции в России. Историческая инсценировка и столетний юбилей оборачиваются реальной гражданской войной и пробуждением древних духов хаоса. В мире «2017» изобретена целая куча гаджетов, способных материально обеспечить все человечество. Если бы пустить их в дело, бедных бы просто не было. Но это никому не нужно – по закону оппозиций с бедностью исчезнет и богатство как привилегия, следовательно, растает власть, падут элиты и вся действующая пирамида отношений с ее священными гербами и ритуальными поклонами. Костюмированное шоу, где случайных людей наряжают и назначают «красными» и «белыми», неожиданно для всех выводит общество из зоны управляемой предсказуемости.
Лауреат «Большой книги» Дмитрий Быков взялся в своем романе «ЖД» (Живые Души) «объяснить нацию». Объясняется нация так: нашим государством поочередно правят два ордена. Первые (меченосцы) катастрофически понимают власть, вторые (хазары) не менее ужасно трактуют свободу. И хоть методы у них разные, цель одна – истребление населения через втягивание его в свою вечную войну. Окончательно неизбежной гражданская война в России становится, когда мир переходит на волшебный газ «флогистон» и нефть никому больше не нужна. Общий трагизм творящегося выражен через невозможность третьей силы, то есть через отсутствие в обществе адекватного представительства интересов большинства.
Вымышленное будущее, по Славниковой и по Быкову, имеет одну важнейшую черту: некому решить ключевую проблему общества, даже сама формула этой проблемы остается эзотерической тайной, и это бесконечное «откладывание решения» однажды приводит к взрыву, в котором общество разлетается на куски, несоединимые обратно.
Самые решительные бичеватели социальных пороков из модных российских писателей поколения 90-х – это, наверное, Александр Гаррос и Алексей Евдокимов. Сначала они получили «Национальный бестселлер» за «Головоломку», в которой скромный работник банка накапливает ненависть, чтобы стать ангелом смерти для всех своих обидчиков. В отдельно взятом рижском банке, помнится, даже обиделись, узнав свой офис в этой книге. Потом соавторы продолжили в том же духе, написав «Серую Слизь» и «Фактор Фуры» и стали мастерами отечественного социального триллера. В их последней книжке «Чучхе» открывается механика «отрицательной селекции» – системы, которая раз за разом отбирает и поднимает наверх самых худших. Обобщенного олигарха Горбовского выдавливают за границу, громят его компанию «Росойл», а тринадцать оставшихся без покровителя талантливых апостолов преследует и убивает вездесущая сила отрицательной селекции, близко связанная, впрочем, со спецслужбами. Этакий предельно политизированный вариант сюжета «За миллиард лет до конца света» Стругацких.
Повесть «Люфт», написанная Евдокимовым без Гарроса, еще жестче: неонацисты хозяйничают в отдельно взятой российской провинции, а взрывы домов и расстрелы школ стали частью мрачного политического спектакля, заказанного элитами.
Гаррос и Евдокимов выросли из братьев Стругацких и не скрывают этого. Вот только в идеалах своих прежних кумиров они явно разочарованы, этому миру поставили незачет и не считают, что анафемы сегодня нужно маскировать фантастикой. Пишут на документальном газетном материале.
Логично было бы рассмотреть параллельную политизацию «палпа» то есть предельно массового, лоточного и вокзального чтения, например, появление в нулевых годах советско-имперской фантастики и «нового правого» фэнтези. Отдельно поговорить про Б. Акунина, как коммерческий проект, рекламирующий неоконсервативный курс и «русское викторианство». Отсутствие рефлексии массовым читателем идеологической заряженности этих книг является условием потребления их идеологии. Но тема эта настолько широка, что мне придется посвятить ей отдельную статью этого цикла, а в следующий раз продолжить разговор о совсем новых наших писателях последних пяти лет, уровень притязаний которых отчетливо выше коммерческого «палпа».
Алексей Цветков
