© AP PRESS
В начале апреля в Санкт-Петербурге и Стокгольме с интервалом меньше недели произошли теракты. В России смертник взорвал себя в вагоне метро. А в Швеции террорист угнал грузовик, на котором врезался в полный народу крупный универмаг. В обоих случаях следствие установило, что подозреваемые оказались выходцами из Средней Азии, узбеками по национальности. Вместе с рождественским терактом в Стамбуле, который унес жизни 39 человек, эти трагедии вывели узбекских джихадистов в новостные линии западных стран.
Полтора года назад я уже писал в шведской газете Aftonbladet о стремительно нарастающей угрозе социально-экономического коллапса и политической радикализации в Средней Азии. К сожалению, наши предупреждения оказались оправданными. С тех пор, разумеется, ничего в огромном регионе не поменялось к лучшему.
Экономический кризис, который тянется не прекращаясь уже без малого десятилетие, заменил в публичном пространстве эйфорию 1990-х и начала 2000-х глубоким пессимизмом, зачастую с алармистскими нотками. И у этой тревоги глубокие основания. The Guardian рассказывает, что, согласно исследованию The Resolution Foundation, в Британии нынешнее молодое поколение, millennials, возможно будет «первым в истории поколением, которое на протяжении своей трудовой жизни будет зарабатывать меньше, чем их родители». Аналогичные выводы относительно молодых американцев делают исследователи McKinsey Global Institute, которые в своем докладе «Беднее, чем родители? Новые перспективы неравенства доходов» пишут что «между 2005 и 2014 годами реальные доходы 70% домохозяйств в развитых экономиках упали или стагнировали».
«Миллениалы» росли в атмосфере пафоса «конца истории», когда им обещали невероятное, захватывающее и богатое будущее. Но вместо этого столкнулись с безработицей, прекарной занятостью, неуверенностью в завтрашнем дне, неработающими социальными лифтами и недоступными ценами на жилье, образование и медицину.
Их возмущение по поводу ставшего явным обмана выплескивается в массовых выступлениях, протестном голосовании и растущей политической радикализации. Костяк кампании Берни Сандерса в США, сторонников Джереми Корбина в Англии или «Подемос» в Испании составляет молодежь из «обманутого поколения». Но точно так же молодежь играет большую роль в подъеме ультраправых. Оказавшиеся на социальной обочине парни из социальных низов и разрушающегося среднего класса пополняют неонацистские банды и становятся активистами новых правых популистских движений от Германии до России.
Но то, что происходит на Западе, — лишь забавная пародия по сравнению с трагедиями, разворачивающимися в забытых богом уголках третьего мира, о которых медиа вспоминают только тогда, когда там начинается резня.
Путешествие по постсоветским республикам Средней Азии чем-то похоже на футуристические антиутопии в стиле киберпанк, где действие происходит после атомной войны, природной или техногенной катастрофы, а герои перемещаются по руинам погибшей цивилизации. Ржавые корабли в соляной пустыне на месте исчезнувшего Аральского моря, пустые остовы огромных советских промышленных предприятий, в которых сейчас живут то ли шакалы, то ли одичавшие собаки, здания библиотек, переделанные в крытые рынки, — все здесь говорит о том, что живущие на этих руинах люди утратили большую часть завоеваний современной цивилизации.
В горных кишлаках Памира остались в основном старики, женщины и дети. Почти все молодые мужчины уехали на заработки. За тысячи километров оттуда они работают на нефтяных промыслах Сибири или на стройках российских мегаполисов. Миллионы этих людей ютятся в неотапливаемых строительных вагончиках, получают копеечную зарплату, постоянно боятся полиции и нападений националистов.
В 2000-х гг. Россия, по оценкам ООН, занимала 2 место в мире после США по числу легальных и нелегальных мигрантов, а их число составляло от 14 до 20 млн человек (9-13% населения). Причем большинство из них были выходцами из Узбекистана, Киргизии и Таджикистана.
Денежные переводы трудовых мигрантов составляли, например, в 2012 г. 47% ВВП Таджикистана и 29% Киргизии.
Без этой внешней подпитки нефункционирующие экономики этих нищих стран практически обречены. В 2015-16 гг. Россия пережила тяжелый кризис, а ее национальная валюта обесценилась более чем вдвое. Первыми среди жертв этого кризиса оказались трудовые мигранты. Миллионы из них потеряли работу, а их денежные переводы на родину существенно снизились.
Однажды на горной тропе в таджикском Бадахшане мы встретили пожилую женщину. Она работала медсестрой — удивительная профессия для мира, рухнувшего в XVII век. В зоне ее ответственности было 16 деревень, разбросанных в нескольких горных долинах. Ежедневно ей приходится пешком проходить по 30-40 км, чтобы осмотреть больных детей в деревнях, в которых нет электричества и телефонной связи. За свою работу она получала 40 долларов в местной валюте. Плюс крестьяне благодарили ее хлебом, картошкой, сливами — плодами своего нехитрого хозяйства.
Одной из основ экономики 30-миллионного Узбекистана остается хлопководство. Руководство страны рассматривает эту отрасль как важнейший источник валютной выручки от экспорта. Полученные доллары идут, конечно, в первую очередь на сверхпотребление правящей верхушки и ее клиентелы. На трудоемкие полевые работы, особенно сбор хлопка, ежегодно принудительно мобилизуются сотни тысяч, возможно, миллионы людей, обязанных сдавать хлопок чиновникам бесплатно или за символическую плату. Фактически страна вернулась к рабскому труду и системе феодальных повинностей в пользу правителя. Власть и собственность сконцентрированы в руках нескольких кланов, вертикальная мобильность в обществе практически не работает.
В самом густонаселенном месте региона, Ферганской долине, разделенной между Таджикистаном, Узбекистаном и Киргизией, молодежь бежит из перенаселенных сел в города. Но, в отличие от поколения своих отцов, они не получают там обязательного среднего и специального образования, за качеством которого Советская власть следила не менее строго, чем за своей идеологической монополией. Они пополняют растущую армию безработных, выполняющих поденную работу на базаре, участвующих в контрабанде афганского героина или российского оружия или уезжающих на заработки в Россию и страны Европы.
Единственный культурный продукт, доступный сегодня этим людям, — религия.
Библиотеки, дома культуры, музеи и театры, все это «проклятое наследие социализма» закрыто и предано забвению. Зато в каждом районе есть мечеть. На саудовские и турецкие гранты функционируют сотни религиозных училищ. Беспросветная реальность укрывается мистическим покрывалом религии.
Из современности, связанной с уровнем жизни и развития культуры, сопоставимых с уровнями восточноевропейских стран, постсоветские общества Средней Азии провалились практически в средневековье.
«Религия — сердце бессердечного мира», — говорил Маркс. Для молодого поколения летящих в пропасть социального регресса республик Средней Азии эта мысль верна вдвойне.
Но религиозная радикализация молодежи имеет в Средней Азии (и на Кавказе) ощутимую специфику. Она разворачивается в относительно секуляризованных странах. Это вторичный процесс, который не сдерживается рамками традиции. Британские исследователи из Эксетерского университета, изучавшие процессы исламизации в Средней Азии, пишут:
«Жители Центральной Азии, поддерживающие ИГИЛ, обычно являются молодыми рабочими-мигрантами, у которых совсем нет или есть очень незначительный исламский бэкграунд. Они видят в исламе лишь идентичность, которая дает им ощущение солидарности, чувство причастности к чему-то большому и объяснение экономических проблем и дискриминации, с которыми они сталкиваются».
Относительная слабость религиозных традиций лишь облегчает процесс радикализации. Человек с легкостью готов поверить именно в ту версию «ислама», которая в наибольшей степени отвечает его запросу на социальный протест, не вдаваясь в сложные теологические дискуссии между течениями. Неслучайно, смертник, совершивший теракт в Петербурге, по словам его родственников, никогда не выполнял религиозных требований: не читал намаз, даже не посещал пятничной молитвы в мечети.
По данным российской разведки, сегодня от 6 до 9 тысяч русскоязычных мусульман (в основном с Кавказа и Средней Азии) сражаются в Сирии на стороне «Исламского государства».
Происходящее в Узбекистане, других странах Средней Азии и во многом на российском Северном Кавказе — это лишь патологическая и радикальная форма того же самого процесса, который идет и на Западе.
Поколение, лишенное будущего, обреченное на нищету, поколение, не нашедшее своего места в мире, где богатство и власть все больше концентрируются в руках немногих, бунтует.
Но, в отличие от стареющих обществ Запада и России, Узбекистан, Таджикистан и другие страны региона еще не вышли из состояния демографического взрыва. Там молодежь является самой многочисленной группой населения. А лишения, выпавшие на долю этого большого поколения, намного превосходят те вызовы, с которыми столкнулась западная молодежь. В тоже время узбеки не могут похвастаться даже той относительной степенью свободы, которой пользуются их сверстники в России и тем более на Западе. В результате их протест приобретает насильственные черты.
Социальная несправедливость и полицейский произвол, нищета и безысходность, деградация культуры и образования, массовая иммиграция и порождаемые ей чувства одиночества и неопределенности будущего — все это превратило громадный регион с 60-миллионным населением в практически неисчерпаемый резервуар волонтеров джихада и потенциальных смертников. Своими отчаянными атаками они мстят за свои исковерканные жизни и рухнувшие надежды.
Алексей Сахнин
