1
В течение недели я спрашивал своих знакомых, что именно они считают культурными итогами первого года кризиса?
Чаще всего назывались кризисные «распады» и «переходы». Уход Ильи Ценципера из «Афиши» – человек, который создал стиль самого успешного отечественного журнала, не договорился со спонсорами и вынужден был уволиться, чтобы посвятить себя созданию новой «галерейной Мекки» в цехах бывшего «Красного Октября» (бизнес-центр там, опять же в связи с кризисом, строить передумали). Переход Марата Гельмана на государственную службу, то есть его переезд в Пермь, где он теперь командует главным музеем. Вот, мол, одним из первых человек понял, куда ветер дует и что никаких игроков, кроме власти, в том числе и в культурной политике, кризис не оставит. Превращение известной всем группы «Ленинград» в мало кому известную группу «Рубль» – большая потеря для «среднего класса» России.
Если забыть о светских рокировках, отмечен и некоторый рост интереса «деятелей культуры» к альтернативным капитализму образам и идеям. В музыке, кроме очевидной песни «Барто» про «Скоро всё ё…ся!», многие называли «Культпросвет» «Ляписа Трубецкого» – клоунско-левацкий альбом, в котором хватает революционных маршей, агитпроповского задора и есть смешная песня про «анархо-туриста». Всегда интересно, когда кто-то (особенно кто-то талантливый и известный) начинает использовать раннесоветскую эстетику, находясь в наших, очень и очень «дореволюционных» условиях. В актуальной литературе у всех на слуху крайне остроумная поэтическая пьеса – антиутопия Севы Емелина «Кризис или Пир во время сумы», написанная специально для Театра.doc. Три сценических действия, в результате которых от нашей цивилизации не остается ничего, кроме половины икеевской табуретки и пряжки от «Хьюго Босс». Плюс социально-лирические стихи Андрея Родионова на ту же тему. Вспоминали и летний книжный фестиваль в ЦДХ, который, благодаря новому директору-анархисту Боре Куприянову, получил в этом году критическое и антибуржуазное направление, и, что еще важнее, прессой это было дружно воспринято как однозначный успех и победа радикального наступающего над соглашательским прошлым, а вовсе не как вылазка левых экстремистов. Похоже, что в нашем положении, когда никакой политической конкуренции просто не может быть, именно такие «культурные мероприятия» становятся зонами свободы и критических высказываний.
В Британии, например, литературным прорывом года стал роман биржевого брокера Алекса Престона о мытарствах банкира и кризисе его личности в эпицентре кризиса финансового. В большой моде книги о том, как найти хорошие стороны в потере работы, пособия по вынужденному «дауншифтингу» – сокращению занятости и заработка и т.п. Наблюдается взрывной рост популярности объясняющих кризис книг по экономике – «Новая рыночная парадигма» Сороса, «Карточный домик: как игроки с Уолл–Стрит обвалили мировую экономику» Уильяма Д. Когана и «Возвращение депрессии» Кругмана.
Из заграничного кино чаще других упоминалась «Луиза-Мишель» Керверна и Делепина – кино о возвращении классовой войны. Капитализм заставляет мужчин прикидываться женщинами, женщин – мужчинами, а уволенных рабочих вынуждает сложить вместе свои выходные пособия, чтобы «заказать» киллеру владельца фабрики.
Прошлый великий кризис 30-х годов оставил нам, кстати, немало культурных следов. К антикапиталистической солидарности на всех уровнях призывал в «Преступлении господина Ланжа» Жан Ренуар, работавший тогда на французских коммунистов и исследовавший социальные мотивы убийства. В США возникли кризисный «киномюзикл» – «42-я улица» Ллойда Бэкона. Кризисная социальная комедия – «Путешествие Салливана» Престона Стерджеса. Гангстерский и «дорожный» фильм, который тогда был фильмом о трудовых мигрантах. Специально для избирательной компании Рузвельта сняли «Архангела Михаила над Белым домом», где архангел натурально вселяется в тело президента страны, чтобы провести, пока не поздно, социалистические реформы в пользу миллионов безработных. Смелое обыгрывание фразы, брошенной Рузвельтом профсоюзным лидерам: «Заставьте меня это сделать!». Интересно представить себе нынешнюю и российскую версию, где высшая сила нисходит на Путина или Медведева и отправляет их в объятия безработных. Одновременно вышло «Доверие» – мультик Уильяма Нолана, где черный призрак депрессии, больше всего похожий на хеллоуинскую тыкву, разорял хозяйства мелких трясущихся кроликов-обывателей, и те бежали за помощью опять же к Рузвельту, который раздавал им кредиты, защищавшие от монстра надежно, как серебряные пули.
2
Но бог с ними, со знакомыми, мой опрос не репрезентативен. Какие «симптомы кризиса» запомнились мне самому?
Во-первых, Брехт. Новая версия «Трехгрошовой оперы» в МХТ. Последней постановкой этой архетипической пьесы на моей памяти был «сатириконовский» спектакль с Костей Райкиным, там вообще нельзя было догадаться, что Брехт – немецкий большевик. Кирилл Серебренников обещал нам новый перевод, ближе к оригиналу, и знаменитую песенку Вайля про империализм в финале. Но вместо этого адаптировал текст к нынешнему сленгу, переодел всех в современную форму и одежду и выпустил в зрительный зал отвратительную армию попрошаек – вокзальных пьяниц, «не местных беженцев», сомнительных «инвалидов», неаппетитных «жриц любви» и коммунистических пенсионеров, собирающих «на партию». «Актуализация классики» максимальная, но и брехтовский марксистский драматизм не потерян. Разные отряды «правильных» нищих, торговля демонстрацией бомжей, которые, не дай господи, придут поздравлять власть с ее переизбранием. Смертельно опасная диктатура выбранной роли в классовом обществе, у которого не осталось средств на «мягкую амортизацию конфликтов». Мне нравится Хабенский, появляющийся из мусорного мешка, в роли далеко не святой жертвы, лежащей в фундаменте капиталистической иерархии. Жертвы, столь же недостойной, как и вся построенная на ее костях система. Жертвой он становится потому, что его преступления не достаточно масштабны. Кристаллизация капитализма обрекает жалкого криминального индивидуалиста, как стали в какой-то момент обречены наши пресловутые «бандиты 90-х». Единственный, на кого он может рассчитывать, это всадник апокалипсиса, которого у Брехта, конечно, не было, но без которого, наверное, современный зритель вряд ли прочувствует обреченность всей системы. Нищие изображают «нищих», чтобы заработать – когда-то для Брехта это было еще и язвительной критикой «театральности» по Станиславскому, ибо Брехт понимал всеобщую психологическую «вживаемость в роль» как обман, полезный для дальнейшего воспроизводства эксплуатации. «Опера» – одна из великих драм, актуальность которой утратится только с исчезновением капитализма. Серебренников пообещал, никто не знает насколько всерьез, что это его заключительный, финальный спектакль, больше он не желает никого развлекать и вообще прежняя «докризисная» стабильность жизни кончилась.
Призрак Брехта витал в сентябре и над Стамбульской биеннале. Четыре загребские девушки из левой арт-группы WHW («Что, как и для кого?») волею кризиса оказались кураторами этого престижного арт-форума и объявили тему биеннале: «Чем живы люди?» – знаменитый зонг из все той же «Трехгрошовой оперы». В программном манифесте биеннале прямо утверждается, что свободное развитие рыночных отношений с неумолимой неизбежностью приводит к росту новых форм фашизма, а главной задачей искусства сейчас является возвращение революционных функций человеческого удовольствия, захваченного капиталом. Прямо скажем, это несколько круче обычных для биеннале рассуждений о «критике» и «институциях». Россию в Стамбуле представлял марксистский коллектив «Что делать?» (издатели одноименной газеты), смысл их проекта – переизобретение диалектики и саморазоблачение искусства как производства символического капитала. В целом получился смотр антибуржуазных художников от Аргентины до Хорватии. Непримиримые турецкие левые обвинили устроителей и участников биеннале в том, что весь их антикапитализм заранее оплачен «продвинутыми» турецкими олигархами, финансирующими событие. Левые художники отвечали в том духе, что деньги не пахнут и искусство никогда не сводилось к обслуживанию спонсора. В конце концов, тот же Брехт говорил, что неважно, откуда деньги взяты, важно, кто их в итоге получил. В общем, такой степени политизации «контемпорари арт» не переживало лет 30, а то и 40.
Совершенно в другой, более привычной атмосфере «Make Art – Not Work!” прошло более гламурное и тусовочное биеннале в Венеции. Непосредственно кризису там была посвящена одна работа Павла Пепперштейна. «Кризиса достаточно, чтобы вычистить всё это дерьмо!» – ритмично повторял голос писателя и художника на фоне его как всегда загадочной графики: архитектурные утопии на тему новой столицы России и великих монументов в пустынях и на полюсах в духе его психоделической прозы «Мифогенная любовь каст». «Пеппер» любит повторять, что сам он за «экосоциализм», и давно предлагает превратить Россию в эдакий заповедник, резервацию природных и человеческих чудес, въехать куда извне будет стоить очень дорого. Но сдается мне, что «экосоциализм» Пепперштейна нарисован в новом романе Андрея Рубанова – «Хлорофилия». Москва будущего там – эторай для бездельников, живущих в наркотических зарослях, которые они радостно потребляют, сдав всю остальную страну в аренду и перепоручив весь труд гастарбайтерам и прочим «суррогатам».
А какие культурные итоги кризиса удалось заметить вам?
