Некролог. Фредрик Джеймисон
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.
За время, пока я сижу в тюрьме, уже не раз приходилось получать сообщения о смерти коллег. И вот теперь пришла весть о смерти Фреда Джеймисона, автора классических книг о культуре позднего капитализма. Именно он одним из первых заговорил о постмодернизме в философии и политике, показал связь между размышлениями интеллектуалов, изменением дискурса государственных деятелей и структурными сдвигами в обществе. Но для того, чтобы написать полноценную статью об идеях Джеймисона, его вкладе в развитие общественных наук и марксистской теории, мне здесь, в ИК-4, явно не хватает доступа к материалам. И, честно говоря, хочется вообще говорить про другое – Джеймисон никогда не был ни сухим теоретиком, ни скучным академистом, хотя вращался именно в университетской среде, имел множество учеников.
Я познакомился с ним в 1990 году, во время первой поездки в Соединенные Штаты. Фред был одним из тех, кто все это организовал, и я очень быстро, после нескольких дней, проведенных в Мэдисоне (штат Висконсин) у другого замечательного социолога – Эрика Файта, переместился на юг – в университет Дьюк (Северная Каролина), где преподавал Джеймисон. И стыдно сказать, в то время я еще не был знаком с его работами. Меня извиняет то, что были еще времена Советского Союза, и доступ к иностранным книгам был весьма затруднен, несмотря на уже произошедшие в политике перемены. У нас еще не выдохлась Перестройка, а в США еще только осознавались последствия неолиберальных реформ (вернее – контрреформ), проведенных Рональдом Рейганом.
Джеймисон сразу поразил меня тем, что был совершенно непохож на большинство западных интеллектуалов, в том числе левых, с которыми мне к тому времени довелось познакомиться. Он выглядел простецким парнем, именно южанином (по крайней мере, так мне показалось), был любителем пива и жирной пищи, веселым толстяком, от которого меньше всего можно было бы ожидать глубокомысленных размышлений об эстетике и философии или тонкого политического анализа. Но именно такие разговоры мы и вели. Больше всего волновало Фреда влияние эклектичного постмодернистского мышления на левых и марксизм, а главными его оппонентами были Шанталь Муфф и Эрнесто Лаклау, как раз незадолго до того выпустившие книгу о гегемонии. «Какая же это гегемония без социального субъекта, без класса, осознающего свои интересы?» – гремел Джеймисон. – «Они размывают теорию Грамши, лишают ее содержания!».
Книга Лаклау и Муфф мне тоже не понравилась (ее-то я уже успел к тому времени прочитать), но особенно меня восхитила страсть, с которой Фред – все же настоящий южанин – набрасывался на своих оппонентов. Позднее я познакомился и с Шанталь Муфф, с которой мы увлекательно спорили (иногда соглашаясь, а иногда радикально расходясь). А некоторое время спустя я встретил Фреда на очередной конференции, спросив, не поменял ли он своего мнения, тем более, что сама Муфф в позднейших своих текстах, как мне кажется, стала гораздо более корректной по отношению к марксистской социологии. «Никаких уступок!» – продолжал греметь Фред. – «Это всего лишь тактика, по сути ничего не изменилось».
Надо сказать, что Фред, будучи интеллектуальным новатором, одновременно жестко выступал в защиту классических марксистских подходов (и тем самым на собственном примере доказывал их продуктивность и актуальность).
Тут, кстати, следует сделать небольшое отступление, обратив внимание читателя на то, что в конце XX века, да, полагаю, и сейчас, именно Америка неожиданно оказалась страной, где плодотворно развивалась марксистская, и, более широко, левая мысль. Да, социологам и политическим теоретикам, работавшим в США, было тесно в академическом гетто, куда их загнали еще в 1950-е гг. из-за маккартистских преследований, и откуда, пожалуй, лишь благодаря президентской кампании Берни Сандерса в 2016 году им удалось вырваться. Джеймисону – такому большому, яркому и громкому, было, как мне кажется, просто физически тесно. Зато он распространял вокруг себя атмосферу жизнелюбия и оптимизма, столь необходимых в наше время.
В последний раз мы с ним виделись в Москве. Пили пиво, а потом вино в грузинском ресторане, говорили об общих знакомых и политике, причем на сей раз больше говорил я, пытаясь объяснить, как устроена российская политическая система и государственная идеология. «Воплощенный постмодернизм!» – не то восхищался, не то возмущался Фред. Его книгу о позднем капитализме я тогда уже не только прочитал, но и рекомендовал студентам.
Мы не знали, что то будет последняя личная встреча. С тех пор были международные кампании, где мы часто находили наши имена, стоящие рядом. А потом уже Фред помогал организовать кампанию за мое освобождение. Увы, когда я выйду на волю, я не смогу поблагодарить его, услышать вновь его голос, узнать его мнение по очередной животрепещущей проблеме. С течением времени мы все становимся более одиноки, теряя любимых собеседников, учителей, авторитетных коллег. И должны полагаться на самих себя. Но у нас остаются ученики, последователи и единомышленники. У Фреда их было очень много.
