Можно ли отожествлять шахматиста с художником? Начиная с какого момента из игры, из тренажёра стратегических навыков, шахматы превращаются в искусство? Композиция присутствует в шахматах с самого начала. А «Композиция есть эстетика, и все, что не является составным целым, не является и произведением искусства» (Делёз «Что такое философия?»). Но этого еще пока мало. Пока это всего лишь игра. Пока шахматист думает и еще не мыслит.
1943 год 9 марта – в Чикаго родился Роберт Джеймс Фишер. В 6 лет шахматы стали его «Я». То есть там, где у обычного американца и европейца находится «Я» (где-то между глубинами сознания и воображения с одной стороны, и внешним миром, с другой), у него происходит безостановочное движение фигур, смена тактик, выдумывание новых ходов. Это движение подгоняется паранойей. Любой великий шахматист – параноик, ведь во время игры ему надо предугадывать ходы противника, чтобы подготовить ответ. В чем заключается паранойя? В отталкивании от «Я» всего чужеродного, всего того, что, в случае Бобби Фишера, не касается игры в шахматы. Параноическое тело-без-органов, концепт Жиля Делёза и Феликса Гваттари, разрабатываемый ими в двухтомнике «Капитализм и шизофрения» – это виртуальное тело, выходящее за границы тела обычного. Оно протяженно, но не имеет определённых границ и может занимать целую комнату или даже площадь. Например, это может быть зал, где должен пройти матч между Фишером и Спасским. Всё, помимо арбитра, противника и шахматной доски, воспринимается как внешние раздражители, которые должны быть удалены из тела. В Рейкьявике 1972 это были камеры и зрители.Малейший шум, тихое жужжание работающей техники оборачивается отвлекающим зудом на теле-без-органов, и должны быть устранены.
И вот, переместившись в подсобное помещение, подальше от внешнего мира, игроки начинают третью партию. Фишер уводит коня на край доски – странный ход, ведь игра в центре. Нарушая централизацию, он увеличивает интенсивность тела-без-органов, особенностью которого является тяга к децентрализации. Параноическим телом-без-органов становятся, причем становление идёт с разной интенсивностью, где Полное Тело-Без-Органов – это безвозвратное падение в паранойю. Ход конем ошарашивает Спасского, выводит его из формы. Игра Фишера производит некий новый аффект. Дарит зрителю, начиная со Спасского и расходясь по массе всех следящих за игрой, некое новое ощущение, то есть становится произведением искусства.
Паранойей страдает не один Бобби – Спасский жалуется на странное освещение и странности со стулом. Ничего не находя, советские специалисты проверяют комнату. Ведь игра является важным событием и на политическом уровне: два тела-без-органов – США и СССР – сталкиваются в этом месте, чтобы еще в одной из сфер помериться силами. Но вскоре, в начале 90-х, США маркируют Фишера как «преступника» за то, что он, несмотря на эмбарго, участвует в матче на территории Югославии. Выталкиваясь за границы параноического тела своей страны, становясь для него чужим, он отвечает взаимностью, вплоть до одобрения событий 11 сентября. К нападкам на США прибавляются высказывания в адрес евреев. Так, тело-без-органов ополчается против себя, точнее, против органической структуры, на которой оно было произведено. Его родители были евреями, хоть и не признавали этого. Поэтому, как не относящиеся к его «шахматному Я», они становятся ему трансцендентными, внешними, атакуя его тело и вызывая в нём яростное отторжение. Но, вместе с тем, они остаются частью его, его «органами», которые всегда восстанавливаются заново. Это отторжение никак не противоречит присутствию у Фишера личной жизни, в лице Зиты Райчани и Мэрилин Янг. Они воспринимались как часть его, ведь, помимо романтических отношений, были еще и шахматистками. Образовав с Зитой общее тело-без-органов, они вдвоём живут в Будапеште, вплоть до 1994 года, избегая общения с журналистами.
Фильм «Бобби Фишер против всего мира» – это документальная история великого шахматиста, начинающаяся с рождения, и проходящая сквозь важнейшие моменты его жизни: матч со Спасским, окончившийся победой американца; членство во «Всемирной церкви Создателя» и разочарование в ней из-за не случившегося конца света; знакомство с Зитой Райчани; скандал вокруг поездки в Югославию; затворническая жизнь и возвращение в общество, уже в роли безумного параноика и гражданина Исландии. Как и положено документалисту, режиссер Лиз Гарбус раскрывает жизнь Фишера через людей его окружавших. Друзья, оппоненты, арбитры и даже телохранитель ставший другом, все те, кому удалось хоть немного приблизится к знаменитому отшельнику, рассказывают о том, что им удалось о нём узнать, иногда лишь однажды заглянув в эту бездну. Рассказывают не только как о гении или сумасшедшем, но в первую очередь о человеке, иногда трусливом, иногда слишком самовлюбленном. О том как выросший без отца сын коммунистки оказывается втянут в «Холодную войну» уже не в роли шахматиста, но в качестве фигуры на доске. На данный момент это единственный полнометражный фильм про Роберта Фишера и сравнить его можно разве что с работой Йони Лейзера «Уильям Берроуз: Человек внутри», повествующей не столько о жизни, сколько о чувствах и переживаниях знаменитого писателя-наркомана. Оба фильма стараются не пересказать жизнь и так известных людей, но посмотреть на ту ее сторону, что не попадала до этого в объектив телекамер, о которой можно узнать лишь от людей, бывших частью всех тех событий, катализатором которых был достаточно шумный и наглый, но скрытный аутист Бобби Фишер.
Эта история заставляет заново поставить вопрос о соотношении и – о том, когда мы можем говорить об искусстве, а когда – о психической болезни. Стиль его игры явно свидетельствовал о творческом подходе, о способности выйти за рамки устоявшегося поведения на шахматном поле. Это происходит без потери рациональности. Он не вываливается во вне-игры, оставаясь в рамках правил, хотя и требуя иногда их расширения. Так, в списке его нововведений значатся «часы Фишера», добавляющие время после каждого хода игроков, и «шахматы 960», с более свободными правилами о начальной расстановке фигур. Тем самым, мы не можем поставить Фишера в ряд с такими «провалившимися» в безумие гениями как Ницше или Гёльдерлин, ведь он продолжал балансировать на грани нормальности до самой смерти. Его часы, запатентованные им в 1990 году, были поддержаны ФИДЕ (Fédération Internationale des Échecs – международной шахматной федерацией). С другой стороны, мы не можем с полной уверенностью диагностировать психическое расстройство. Его антиамериканские и антисемитские заявления противоречат лишь установленным нормам дискурса, запрету на суждения подобного толка. Странности в поведении, в свою очередь, можно списать на недостаточную социализацию. В любом случае, перед нами вновь встают все эти вопросы: что мы называем нормой, а что безумием? Насколько эластичны эти понятия? Является ли безумие отсутствием творения? И можно ли вообще рассматривать историю шахматиста, пусть и величайшего шахматиста XX века, как «трагедию художника», происходящую у него в голове?
Кир Гудошников
