— Неужели есть на свете человек,
который, имея возможность требовать,
ничего не требует?
— Я говорю о графе де Ла Фер, ваше величество.
Граф де Ла Фер — не человек.
— Кто же он?
— Граф де Ла Фер — полубог.
В нашей литературоцентричной культуре человека им самим делают книги, над которыми ему случалось плакать в нежном возрасте благородных иллюзий и наивных сердечных порывов. Сюжеты оживают от слез. Они есть та субстанция, которая, словно в святом таинстве причастия, не меняя видимых акциденций, незаметно замещает собой дискурсивную основу произведения. Персонажи становятся героями. Вы глотаете ее с жадностью младенца, делаете это божественное тело частью своего, и так возникает для вас новый мир, по свойствам своим равный старому, но совершенно отличный по сути. Моральный мир. Мир самосознающего духа.
Для меня такими книгами были «Властелин колец», «Былое и думы» и серия Александра Дюма про мушкетеров. Эти были не просто книги, это были миры, которые противостояли эмпирически данному, как идеи Платона − вещам, противостояли, определяя каждую черту обыденности. Мы с друзьями много играли, примеривая на себя маски тех или иных персонажей любимых книг. Вот только одна роль не могла принадлежать никому. Это была роль Атоса, графа де Ла Фер.
Присущее нашему детству телесное, нерефлексивное понимание специфики этого героя, появление которого превращает мир Дюма из метрополитенного ширпотреба в произведение мировой литературы, совершенно не свойственно кинематографистам, которые по какой-то непостижимой хитрости Мирового Духа, все время пытаются экранизировать произведения, которые вообще не предполагают и даже противостоят визуальности: «Франкенштейн», «Великий Гэтсби» и «Три мушкетера». Иногда у них получается кое-что путное, но эти результаты так далеки от литературного оригинала, что о них не имеет смысла говорить под рубрикой «экранизация». В большей же части случаев хитрость Духа оказывается просто жаждой наживы на том нравственно и художественно подлинном, что читатель учуял в произведении.
Сказанное выше в полной мере относится к творению Сергея Жигунова, последней по качеству и по времени экранизации романа Дюма. Яда на остриё его пошлости добавляет то, что изначально это был сериал, лишь затем перемонтированный в полнометражную картину. Из-за этого ловкого хода из сюжета пропали целые сцены, необходимые для понимания происходящего. По нелепому стечению обстоятельств утрачено то, что по большей части касается миледи. Совершенно нельзя понять ни предыстории ее отношений с Атосом и другими мужьями, ни того, каким образом стало возможным убийство герцога. И никакому теоретику мягкого снисходительного отношения к человеку (вроде Э. Лу или В.В. Розанова) не удастся обосновать режиссерскую новацию относительно продолжавшейся, оказывается, многие годы любви графа к миледи, завершившейся по воле нашего злого творческого гения, семейным обедом и поцелуем, кои предшествовали свершившейся, однако, казни.
Понятно, что Жигунов хотел привнести в трафаретный образ демонической женщины человеческие черты. Ему это не удалось, и не плохая игра актеров, имевшая место, тому причиной. Пусть любезный читатель вспомнит другого апологета миледи, дворянина и палача, которого Дюма выводит в романе «Двадцать лет спустя». Четыре друга были столь же беззащитны перед ним, как и перед режиссером Жигуновым.
Кто он такой, этот Атос? Почему для него все, что ни есть в этом мире, слишком много? И какими цепями он сросся с графом де Ла Фер, которому всего в этом мире слишком мало? Что это за двойственность и почему она не может быть визуализирована? Чтобы не влезать в историко-философский контекст этой проблемы, представим себе человека, больного эпилепсией. Одна из методик лечения в таких случаях: рассечение мозолистого тела мозга. Обычно вследствие этого у человека получается как бы две личности: в правом и в левом полушарии. Трудность, однако, в том, что речевые центры находятся только во втором, и правополушарная личность оказывается бессловесной. Ее наличие в стандартных условиях устанавливается косвенно. Или, что проще, представим себе человека с расщеплением личности на мирную и спокойную и безумную и сумасбродную. В обычных условиях, первая сможет иметь голос в обществе, а вторая будет ограниченна набором дисциплинарных практик, изымающих силу из ее голоса. Так вот, Атос − это человек наизнанку. То внутреннее, приватное, что каждый из нас имеет в себе, что обостряется в случаях указанного рода, − становится внешним, публичным. Атос – целый, поэтому внутри него ничего нет. Это и делает возможным знаменитое его благородство. В этой странной перверсии заключается парадокс и природа нравственного субъекта.
Любые формы визуальности, независимо от талантов художника, могут лишь намекнуть на суть людей, души которых сшиты таким образом. Для этого нужно уметь оставлять ловушки для разума и поводы для воображения. И если Джим Джармуш оказался на это способен в своем культовом «Псе-призраке», то Сергею Жигунову, зная о своих силах, не стоило и браться за столь тонкие материи.
