Жаку Деррида, одному из самых влиятельных философов западного мира, в нашем отечестве, как выразился он по несколько другому поводу, «повезло потерпеть неудачу».
Таким сочетанием популярности и знаковости с практически абсолютной непрочитанностью может похвастать, думается, очень мало кто из философов. Если кто-то вообще. Второе, собственно, неудивительно: тексты Деррида никогда и не адресовались неподготовленным читателям. (Что не мешало им массово читаться именно неподготовленными глазами, но это уж отдельный вопрос.) Удивительно – на фоне второго – первое.
Его имя в России на слуху даже у тех, кто не прочитал ни единой его строчки и вообще не имеет отношения к философии. Но это ещё ладно. Ему досталось у нас не просто непонимание, но непонимание, так и хочется сказать, «злокачественное». Ещё при жизни он превратился в одиозную фигуру, а по крайней мере одно введённое им философское понятие – несчастная «деконструкция» – стало едва ли не ругательством. «Наступают хаос и деконструкция, в просторечии именуемые злом, – цитирует его переводчица, Наталья Автономова, типичные высказывания из рунета. – Деконструкция не переводится на русский язык»…
Ну разумеется. Если не перевести, то, конечно, не переводится. Само вообще почему-то никогда ничего не делается.
Самое изумительное, что в своём праведном гневе против деконструкции и её создателя сходятся даже такие люди, которые, пожалуй, ни за что не сошлись бы ни в чём другом.Убеждённый сторонник либеральных ценностей и категорический почвенник в своих проклятиях французскому философу говорят практически, как один человек.
Философия Деррида, утверждает поэт Алексей Цветков, «отвергает какие бы то ни было устойчивые эстетические и моральные ценности, это – нигилизм, доведенный до предела». Вся его «деконструкция» сводится к «искоренению видимого смысла вопроса. С его точки зрения нравственные нормы и историческое значение – лишь мимолетные переменные величины. В любом словесном построении он не видит ничего, кроме голого языка, и принимается разоблачать эту фикцию». Философствование его – не что иное, как «идеология постмодернизма, хотя большинство практикующих постмодернистов не имеет о ней никакого понятия». Суть «идеологии» – «тотальный цинизм», а её возникновение «вызвано развенчанием большинства ценностей по мере отступления религии и других источников твердых устоев».
«…трудом жизни Дерриды, – вторит ему с противоположного края политического спектра Егор Холмогоров, – было стирание граней между верхом и низом, правым и левым, печальным и радостным, серьезным и шутовским. Он называл это деконструкцией – развинчиванием на части привычной нам логики, правил и смыслов» и «призывал относиться ко всем принципам, привычным установкам и формулам с предельным недоверием». Этот представитель «контртрадиции» (так вслед за Рене Геноном Холмогоров именует «умственное течение, которое видит свою задачу в подрыве любых устоев и сомнении в любых истинах») неспроста «не получил широкой популярности в России». Основная причина этого, полагает он, «состоит в том, что для нас в его деконструкции не было ничего нового», поскольку «у нас весь ХХ век состоял из деконструкций». «Деконструкцию» автор, стало быть, в точности как предыдущий оратор, считает совершенно синонимичной «разрушению».
Изменилось ли что-нибудь теперь, когда со дня смерти мэтра миновало почти шесть лет? Его недавно миновавший восьмидесятилетний юбилей ясно показал, что – увы. Разве что умерший и отодвинувшийся во времени, Деррида перестал явно раздражать. Как незабвенно прокомментировала в своё время смерть философа одна вполне себе респектабельная российская газета: «Умер Деррида – ну и Жак с ним!
Что-что, а развязность никогда ещё, помнится, не способствовала пониманию. Как и праведный гнев без пристального и квалифицированного чтения.
Ну ладно, «десятки и десятки людей со всего мира», приезжавшие к Деррида, как говорил философ Валерий Подорога, на его открытые семинары и «тысячи» его учеников во многих странах ещё запросто могут заблуждаться: в конце концов, массовые иллюзии истории прекрасно известны – причём наибольшую аудиторию себе всегда собирали, как правило, именно шарлатаны. Но морочил ли голову себе и людям, например, тогдашний президент Франции Жак Ширак, отозвавшийся на смерть Деррида словами, что в его лице «Франция дала миру одного из величайших философов современности»? Болтала ли языком попусту Джудит Батлер, утверждая, что работа Деррида существенно изменила способы нашего мышления о языке, философии, эстетике, живописи, литературе, коммуникации, этике и политике ?
Да, в России ему не повезло с переводами. Дело даже не в их качестве и количестве, но в полном отсутствии контекста и в великой произвольности порядка, в котором они стали у нас появляться. Наше знакомство с его текстами началось с работы «Шпоры: стили Ницше», написанной в конце 1970-х и опубликованной по-русски в 1991-м. Этот текст, свалившийся на нас вне всякого контекста, скорее обескуражил русских читателей – впечатлив их экстравагантностью своего стиля – чем дал возможность как следует представить себе, что всё это значит и для чего это делается. Мысль как таковая осталась незамеченной.
Должно было пройти несколько лет, прежде чем были переведены другие, более важные тексты; прежде чем успела выработаться и устояться хоть сколько-то адекватная русская терминология. Но дело было сделано: Деррида успел превратиться в жупел. Или в модный лейбл, что ничуть не лучше.
А ведь не только у философов, но и просто у читающих и думающих современников есть все основания вспоминать Жака Деррида с благодарностью и вниманием. Хотя бы просто как крупного человека, щедро и густо созданного природой и культурой.
Он был очень яркий человек, избыточно, средиземноморски яркий. Соотечественник Камю, родившийся в Алжире и уехавший оттуда молодым, он потом всю жизнь, которая у него прошла между Францией и Америкой, тосковал по родине, в своем духе называя эту тоску «ностальжирией». Трудный, как и положено яркому человеку, Деррида дразнил, провоцировал, совершенно сознательно многих раздражал и при жизни, и после смерти. Не только как автор дикого количества не лезущих ни в какую классификацию текстов, но и тем, что имел дерзость поддерживать неудобных, непопулярных людей: лишь на том основании, что они уязвимее прочих. Ему адресуют упрёки даже в том, что Франция сегодня переполнена выходцами из «третьего мира»: ведь это он был интеллектуальным лидером борьбы за права эмигрантов из Азии и Африки и утверждал (как будто он один!), что у европейской культуры нет превосходства над прочими. А в 1987-м спас от депортации русского эмигранта Лимонова: подписал петицию правительству о предоставлении ему французского гражданства. Подействовало.
А еще он был трогательный, глубокий и очень настоящий. Весёлый, язвительный, чуждый любому трепету перед любыми священными коровами, он был великим традиционалистом в понимании основных ценностей европейской культуры. Только в этом традиционализме не было ни капли мертвящего пафоса.
Он – до мозга костей человек традиции уже в том, что так тщательно её критикует, так въедливо над ней рефлексирует: состояние западной интеллектуальной традиции, её судьба и суть – его личное дело, его ответственность. Кстати, именно этим – проблематизацией оснований европейского миропонимания и выявления в нём точек наиболее вероятных заблуждений – занимались те, чью линию он совершенно сознательно продолжал: Кант, Маркс, Ницше, Фрейд. Подобно своим учителям, Деррида отслеживал ловушки, которые человеческий разум расставляет сам себе – учил этот разум быть бдительным и критичным. Выявлять обусловленности и следы непродуманных, незамеченных влияний там, где простодушный взгляд видит сплошную очевидность. Средствами самого разума он исследовал его же основания – и их проблематичность. Он выявлял, как выразилась Наталья Автономова, «щели и дыры» в картине мира, «в которых происходят совсем иные процессы, нежели то, что описывалось более привычно структурированной мыслью». Он был первопроходцем этих «щелей и дыр».
Он занимался как раз тем, что уводит разум от реальности, подсовывая ему взамен кажимости и иллюзии. Та самая ужасная деконструкция, которая в силу своей сугубой разрушительности не переводится на русский язык, может быть на него переведена примерно как «разбор»: выявление того, как устроена конструкция и на чём она держится.
Выражения, которые мы склонны принимать за буквальные – сплошь да рядом, обращал внимание Деррида, – переносные, забывшие о своей переносности. Он был, пожалуй, одним из самых виртуозных исследователей не очень-то продуманного феномена культурного забвения, естественным происходящего на всех уровнях употребляемых культурой языков (затем и требуется расчищающая, проясняющая работа!) Он учил обращать внимание на важность тех элементов в системах знания, что представляются нам маргинальными, и на зависимость систем от того, что в них вытеснено и подавлено (узнаёте наследие дедушки Фрейда? Только Деррида подошёл к делу гораздо шире и тоньше).
А та не менее знаменитая и одиозная его мысль, что-де «нет ничего, кроме текста», означает примерно вот что: мы никогда не имеем дело с реальностью как таковой. Всегда – лишь с множеством реальностей, которые описываются разными языками (и надо уметь их различать!). Мы считываем эти реальности по «следам» (именно «следы» – то самое, широко понятое письмо, которое, по Деррида, предшествует речи). Эти языки, описывая реальность, способны и скрывать её, уводить от нее. Вот тут-то и оказывается нужен аппарат деконструкции: для понимания того, куда уводит язык и почему он это делает.
Выявляя проблематичность любой концептуальной опоры, он лишь показывал гибельность опоры на то, что недостаточно продумано.
В этом упорном обучении европейского разума самостоянию, в расширении его границ Деррида был прямым продолжателем того самого проекта Просвещения, в разрушении наследия которого его так часто обвиняют.
Говоря, что работа интеллектуала-гуманитария – непрерывная и бесконечная работа переозначивания, он высказывал самую заветную, самую основополагающую мысль западного Просвещения: о безграничности перспектив разума. И о том, что никакую исторически преходящую конструкцию не стоит считать – каким бы соблазнительным это ни чувствовалось! – истиной в последней инстанции.
Этот борец с ослеплениями и ограничениями «логоцентризма» (ещё одно словечко, которым Деррида обогатил лексикон неспециалистов) на самом деле прекрасно понимал, что от логоса западному человеку никуда не деться. Кстати, он как-то даже признавался в любви к «логоцентризму». И боролся именно с его ослеплениями и ограничениями, а не с ним самим. Он и сам философствовал изнутри – тщательно обжитого, хорошо освоенного – логова логоса.
Он целиком принадлежал традиции и в смысле владения чисто техническим её инструментарием: с логическим аппаратом аргументации он управлялся виртуозно. Но дело даже не в этом: он вообще мыслил в жанре комментария – к чужим мыслям, к самому себе, к европейской культурной памяти в целом. Это мысль, перенасыщенная памятью.
Беда, правда, в том, что всё это у него очень сильно – пожалуй, даже принципиально – привязано к французскому языку. Поэтому разные степени непонимания за пределами французского языкового и культурного ареала были тут, можно сказать, запрограммированы с самого начала.
С другой стороны – он дал пример и прецедент определённой работы с языком на том материале, который был ему доступен. И важен уже хотя бы этим.
В самом последнем интервью газете «Монд» он успел сказать, что философствовать, как и жить, всегда означало для него по существу одно: учиться умирать. Его считали комедиантом, а он говорил, что никогда его так не мучила неизбежность смерти, как в моменты счастья и радости, что радоваться и сокрушаться о неминуемой смерти для него – одно и то же. И своей уходящей жизни он был благодарен за то, что ему был дан шанс любить и благословлять даже несчастливые её моменты. Деконструкцию же, в которой борцам с постмодернизмом угодно видеть мертвечину и распад, он всегда воспринимал как утверждение жизни.
И всё же – ему повезло потерпеть неудачу. Может быть, то, что Деррида так сопротивляется комфортному массовому усвоению, избавит его от вульгарных интерпретаций. И профессионалы смогут спокойно делать своё дело и, не слишком отвлекаясь на злобу дня, работать над расширением пределов мысли, которые Деррида испытывал на прочность. Стоит ли бегать за каждым и объяснять, что этот экстравагантный француз вообще-то делал очень глубокие и важные вещи? Для их понимания требуется много терпения, внимания и медленного культурного времени.
