От иконы к альтернативе: в поисках синтеза с Розой Люксембург
S. (Дневник Демократического Социалиста)
Предисловие
Недавно была очередная годовщина со дня убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта в Германии в январе 1919 года. Сегодня я решил порассуждать и высказать свое мнение о фигуре Розы Люксембург в целом, ее жизни и деятельности, а также об актуальности её наследия.
Человек-икона: почему для сегодняшних псевдокоммунистов мертвая Люксембург ценнее живой?
Я думаю, вы замечали тот факт, что каждый год в январе у наших доморощенных сталинистов, красконов и функционеров от «коммунизма» наступает священный сезон. Каждый январь, как по расписанию, они выкладывают чёрно-красные картинки, цитируют про «предательскую социал-демократию» и клянутся, что никогда не простят убийц из СДПГ. Всё бы ничего, если бы за этим спектаклем не скрывалось тотальное презрение к самой сути идей Люксембург.
Да, предательство СДПГ – исторический факт. Но вот что интересно: ни одного слова о том, что она сама говорила. Ни строчки из рукописи о Русской революции, где она критикует большевиков за удушение свободы печати, за роспуск Учредительного собрания, за подмену Советов партийной бюрократией. Ни намёка на её спор с Лениным о природе партии. Ничего.
Почему так происходит? Мое объяснение простое: им просто нужна мертвая Люксембург, икона, которую можно просто поднять на свое знамя как символ несостоявшейся революции в Германии. Потому что если начать её читать, а не цитировать пафосные эпитафии, всё рассыпается. Окажется, что самая опасная её критика была направлена не только в сторону Бернштейна и Каутского, но и что для наших догматиков страшно произнести, в сторону Ленина и организационных основ большевизма.
Её рукопись о русской революции это не поддержка, это предостережение, высеченное в камне. Она, не видя ещё ГУЛАГа и 37-го года, уже тогда, в 1918-м, описала механизм будущей катастрофы. «Свобода только для сторонников правительства – не свобода. Свобода всегда есть свобода инакомыслящего». Прочтите это предложение и наложите его на 1937 год. Это готовый приговор. Её критика роспуска Учредиловки, запрета иных социалистических партий, удушения свободы печати – это диагноз болезни, которая в итоге съела революцию изнутри. И проживи Люксембург чуть дольше, сегодняшние псевдокоммунисты не поднимали бы ее портрет на свои знамена, а клеймили ее предательницей и ревизионисткой наравне с Троцким.
Люксембург и Троцкий: мысленный эксперимент
Но представьте на секунду, что она выжила. Прожила бы ещё десять лет. Увидела бы сталинскую бюрократию, «социализм в отдельно взятой стране», разгром Левой оппозиции. Кем бы она стала? Её судьба повторила бы судьбу Троцкого. Она, как и он, приняла бы Октябрь, но не приняла бы его вырождения. Она, как и он, стала бы главным теоретическим врагом сталинизма. И она, и Троцкий видели в бюрократии главную опасность для рабочего государства.
Хотя Троцкий и Люксембург во многом расходились друг с другом, особенно в первые годы русской революции, Троцкий со временем сам начал говорить о тех проблемах СССР, корни которых видела Люксембург еще в 18 году. Люксембург хоть и критиковала большевиков в своей рукописи о Русской революции, всё равно поддерживала их и была неравнодушна к завоеваниям Октября (именно их она и стремилась защитить в полемике с большевиками). Но времена менялись. Возвышение Сталина в СССР так или иначе заставило бы их обоих пересмотреть свое отношение друг к другу.
К 30-м годам, контекст кардинально изменился. Речь шла уже не о теоретических дебатах о природе партии, а о выживании самих основ революционного социализма и марксизма как живой мысли. И для Люксембург, и для Троцкого сталинизм был триединым отрицанием: 1) отрицание интернационализма (теория «социализма в одной стране»), 2) отрицание рабочей демократии (удушение Советов и плюрализма в партии, террор), 3) отрицание революционной этики (бюрократическое перерождение, ложь, культ личности). Перед лицом этого монстра их старые споры (о степени централизма, о роли национальных движений, о технике восстания) неизбежно стали бы восприниматься как внутрисемейные разногласия. Агрессивный ревизионизм Сталина заставил бы их искать общий язык.
Люксембург, при всей её критике, никогда не была сторонницей реставрации капитализма. Она бичевала большевиков как товарищей, выбравших опасный путь. Увидев, куда этот путь привёл при Сталине, её позиция логично эволюционировала бы в сторону критической защиты СССР от империализма и внутренней реакции, но с программой радикальной политической реформации. Это ровно та позиция, которую занимал Троцкий и левая оппозиция. Их объединила бы конкретная программа: восстановление внутрипартийной и советской демократии, свобода рабочих организаций, курс на интернациональную революционную политику, борьба с националистическим и шовинистическим перерождением.
Этот мысленный эксперимент подчёркивает одну из главных трагедий XX века: уничтожение сталинским режимом не просто людей, а целых пластов революционной мысли и потенциальных альтернатив.
Союз Люксембург и Троцкого (или хотя бы их открытый диалог) создал бы не просто более сильную оппозицию. Он создал бы качественно иную теоретическую базу для критики сталинизма – не изнутри ленинской ортодоксии (как у троцкистов), а с привлечением внешней, более радикально-демократической традиции. Это могло бы изменить весь ландшафт левой оппозиции в мире.
Вот почему псевдокоммунисты чтят мёртвую Люксембург. Именно этого несостоявшегося союза сегодняшние хранители «святых скрижалей» панически боятся. Они могут объявить Троцкого «предателем» и «фашистом», потому что он успел возглавить сопротивление. Они могут замалчивать или мягко критиковать ранние «ошибки» Люксембург, потому что она не успела дожить до сталинистского вырождения. Но союз живого теоретического наследия Люксембург — с её акцентом на массовую демократию и спонтанность — и стройного анализа сталинизма от Троцкого создал бы альтернативу, против которой псевдоленинский догматизм был бы бессилен.
Кто-то возразит мне: ведь Троцкий сам участвовал в подавлении рабочей демократии и советов. И он будет совершенно прав. Троцкий, как и Ленин, исходил из цели политического выживания революции и собственной власти. Эти меры, как позднее писал сам Троцкий, всеми тогда считались временными и должны были быть отменены в будущем, когда ситуация станет спокойнее. Но ничего этого не случилось сначала из-за смерти Ленина, а потом из-за отстранения Троцкого от политической власти. По крайней мере, так заявляют троцкисты.
Допустим, так оно и есть. Но здесь возникает очень важный момент, о котором мне писал Кагарлицкий в своей рецензии на моё эссе “Социализм – это демократия”. Он пишет: «Ясно, что Ленин и большевики вполне искренне считали, что социализм предполагает широчайшую демократию, но также считали допустимым и необходимым даже использование авторитарных и диктаторских мер в течение переходного периода. В такой постановке вопроса есть своя логика… Однако возникает проблема: как вернуться к демократии после того как уже введено авторитарное управление? Временные меры имеют тенденцию превращаться в постоянную практику, а это по сути подрывает социалистический проект, его самую суть.»
Вот она, главная ловушка. Логика осаждённой крепости, оправдывающая любую диктатуру внутри своих стен, убивает ту самую демократию, ради которой всё и затевалось. Аппарат, созданный для чрезвычайщины, обретает собственные интересы. И тогда свобода, отложенная «на потом», становится врагом номер один для тех, кто привык править от имени революции.
Именно об этом кричала своим прозрением Роза Люксембург. Она предупреждала не просто об ошибках, а о системной болезни. О том, что удушение свободы печати, запрет в том числе и социалистических партий и фракций в самой большевистской партии это не просто «временные тактические шаги». Это становление новой, партийно-бюрократической власти, которая уже не захочет расставаться со своими привилегиями. Она видела, как средства, призванные спасти революцию, начинают подменять её цель.
Я думаю, и Ленин к концу жизни, и уж тем более Троцкий, проживший дольше Ильича на полтора десятка лет, успели обдумать этот вопрос и сделать какие-то выводы. Ленин в последних статьях ужасался разросшейся бюрократии, а Троцкий дал ей блестящий анализ в «Преданной революции». Но их критика была попыткой исправить вышедшую из-под контроля систему. Критика же Люксембург била в корень – в саму логику подмены власти класса властью партии, а затем и властью бюрократии. Если же они не сделали этих выводов, эти выводы должны сделать мы.
Роза Люксембург и Германская революция
Чтобы понять масштаб фигуры Люксембург и глубину её трагедии, необходимо увидеть её не только в полемике с русскими товарищами, но и в горниле собственной революции – революции 1918-19 годов в Германии. Это контекст, в котором её теория столкнулась с практикой, а принципы – с жестокой необходимостью момента.
Революция в Германии была во многом инспирирована примером Октября, но имела принципиально иную природу. Она началась как стихийный солдатский и рабочий бунт против продолжающейся мировой бойни. К ноябрю 1918 года имперская государственная машина не выдержала напряжения войны и просто рассыпалась. Власть буквально валялась на улице. Ключевое отличие от России заключалось в том, что не было силы, подобной большевистской партии, готовой эту власть целенаправленно подобрать и удержать.
Главной организованной силой оставалась социал-демократическая партия Германии (СДПГ), которая к тому моменту окончательно превратилась в партию парламентских реформ и охранительницу государственной стабильности. Её лидеры, Фридрих Эберт и Филипп Шейдеман, видели свою задачу не в углублении революции, а в её укрощении: подавлении радикальных элементов, сохранении старого государственного аппарата (бюрократии, судов, армии) и скорейшем переходе к работе учредительного национального собрания.
Только что вышедшая из тюрьмы Люксембург вместе с соратниками оказалась в чрезвычайно сложной ситуации:
- Массовая радикализация была налицо: Советы рабочих и солдатских депутатов возникали по всей стране. Но, в отличие от русских Советов 1917 года, они с самого начала находились под сильным влиянием умеренных социал-демократов и были скорее органами давления на правительство, чем альтернативными органами власти.
- Отсутствие собственной партии: «Спартак» был не партией, а радикальной пропагандистской группой внутри леворадикальной “Независимой социал-демократической партии Германии” (НСДПГ). Только в самом конце декабря 18 года, за считанные недели до кульминации, была основана Коммунистическая партия Германии (КПГ). Это была партия, рождённая в огне, но без выкованной годами структуры, дисциплины и связей с массами.
- Стратегическая дилемма: Люксембург оказалась меж двух огней. С одной стороны, она видела предательство лидеров СДПГ, которые вступили в союз с генералами старого режима. С другой, она отчаянно сопротивлялась авантюристским, путчистским настроениям внутри собственных рядов, которые призывали к немедленному захвату власти по большевистскому образцу. Она понимала – для победы нужны не только вооружённые отряды, но и сознательная поддержка большинства рабочего класса, которую ещё предстояло завоевать через агитацию и работу в Советах.
События января 1919 года в Берлине стали катастрофой, подтвердившей худшие опасения Люксембург. Стихийные выступления рабочих были подхвачены более радикальными элементами КПГ и частью НСДПГ. «Январское восстание» было не целенаправленной революцией, а отчаянным, плохо подготовленным и обречённым бунтом.
Люксембург, считая выступление преждевременным, тем не менее чувствовала себя обязанной быть с восставшими рабочими. Это было её фатальное решение. Восстание было легко и жестоко подавлено отрядами фрайкора, набранными из демобилизованных солдат при молчаливом одобрении правительства СДПГ. 15 января Роза Люксембург и Карл Либкнехт были зверски убиты офицерами фрайкора.
И здесь мы сталкиваемся с жестокой исторической аналогией, которая протравливает разницу между победой и поражением. Январское восстание спартакистов 1919 года в Берлине было для них тем же, чем Июльские дни 1917-го были для большевиков – преждевременной, стихийной вспышкой, требовавшей тактического отступления во имя спасения будущей революции.
Ситуации действительно очень похожи: взрыв народного гнева, радикализованные массы на улицах, слабое, но коварное правительство, готовящее удар. И ключевое сходство: революционные лидеры с холодным умом прекрасно понимали, что час ещё не пробил. Ленин в июле 1917-го настаивал: «Надо уметь отступить». Люксембург в январе 1919-го писала и говорила то же самое: это не революция, это бунт, это ловушка, это поражение. Обе партии стояли перед одной и той же дилеммой: возглавить обречённое выступление или попытаться сдержать его, сохранив силы для решающего боя.
И вот здесь развилка, которая предопределила два пути. Большевики отступили. Спартакисты – нет. Почему? Ответ кроется не в личном мужестве, а в природе самих организаций, в том самом «организационном вопросе», который Люксембург всю жизнь оспаривала у Ленина.
Большевики к июлю 1917 года были уже не просто партией. Они были машиной, закалённой в подполье, с выкованной, железной дисциплиной. Когда ЦК, вслед за Лениным, принял решение об отступлении, его выполнили. Стихию попытались обуздать. Партия отдала приказ, и партия, скрепя сердцем, подчинилась. Это было решение политического штаба, для которого высшей ценностью была не акция сегодня, а победа завтра.
А что же Спартак, превратившийся в КПГ за считанные дни до катастрофы? Это была не машина, а моральная община, союз пророческих умов и героических сердец. Её силой была абсолютная идейная чистота, а слабостью – отсутствие того самого «стального ядра», способного принимать непопулярные, страшные, но необходимые решения. В её рядах царила не дисциплина субординации, а дисциплина солидарности. И когда стихия захлестнула улицы Берлина, для сотен рядовых спартакистов и даже для части вождей высшим императивом стал не стратегический расчёт, а долг быть там, с рабочими, в окопах, под пулями. Отступить значило не просто отдать приказ. Это означало совершить моральное предательство в глазах тех, кого они годами звали в бой.
Да даже если бы руководство КПГ решилось бы на тактическое отступление, как большевики в июле 1917, с высокой долей вероятности, оно бы не было реализовано. В новорожденной КПГ тогда царили ультралевые тенденции, то, что Ленин когда-то назвал “детской болезнью левизны в коммунизме”. И даже авторитет вождей КПГ – Розы Люксембург и Карла Либкнехта – не мог этим тенденциям ничего противопоставить.
Это была не просто эмоция, а цельная, фанатичная политическая культура: культ прямого действия, презрение к «компромиссам», вера в то, что одна лишь воля и чистота намерений способны переломить любую материальную расстановку сил. Для ультралевого крыла КПГ, охваченного апокалиптическим угаром, сама идея тактического отступления была равносильна капитуляции и предательству. Страсть к баррикаде подменяла стратегию.
Таким образом, трагедия усугубляется. Речь шла не просто о том, что лидеры сделали этический выбор в пользу солидарности со стихией. Ситуация была жёстче: стихия уже была внутри самой партии. КПГ в январе 1919-го – это не организм, подчиняющийся нервным импульсам центра. Это был конгломерат революционных страстей, где авангард зачастую бежал впереди и увлекал за собой тех, кто должен был его сдерживать. Большевистский ЦК в июле 1917-го приказал отступить, и партия подчинилась. ЦК КПГ если бы и просил не спешить, то его бы просто не услышали в грохоте уличных боёв.
Вот и получилось, что русские пережили свой «июль» как тяжёлый урок, как тактическое отступление перед октябрьским рывком. А немецкие революционеры навсегда остались в своём «январе» – не как этапе борьбы, а как её кровавом эпилоге. Большевизм выковал инструмент, способный пережить поражение. Спартакизм, в его январском воплощении, был скорее благородным жестом, последним протестным криком, который унёс с собой в могилу не только лучших теоретиков, но и саму возможность иного, демократического исхода для немецкой революции. Они предпочли поражение с рабочими победе без них. И в этом вся их невыносимая, ослепляющая правда и вся их фатальная, историческая слабость
Поражение было не случайным. Оно вытекало из системных причин: у революции был мощный, организованный противник в лице коалиции умеренных социал-демократов и старой военной касты; революционный авангард (Спартак, затем КПГ) был слишком слаб организационно, слишком юн и неопытен, чтобы переломить ситуацию. У него не было ни единого руководства, ни ясного плана, ни дисциплинированных кадров.
Таким образом, Германская революция стала наглядной иллюстрацией спора Люксембург с Лениным: что важнее в момент революционного кризиса: чистота демократических принципов или концентрация силы для победы? Немецкий опыт показал, что без второго первое обречено на поражение, которое хоронит под своими обломками и демократию, и её защитников. Эта кровавая драма придаёт особый вес и трагизм её более ранней критике русских событий: она знала цену как диктатуры, так и поражения.
Итоги и выводы: зачем нужен синтез идей Ленина-Троцкого и Розы Люксембург
И что в итоге получается? Большевики смогли выстроить революционную организацию, которая сумела достичь цели взятия и удержания власти, но не смогли выбраться из ловушки временных мер, в которую сами себя загнали. Люксембург же, не желая попадать в ту же самую ловушку, просто не смогла взять власть, поскольку у нее не было той закаленной многолетним опытом революционной партии, которая была у Ленина. Кто же в итоге из них оказался прав? Ну, раз все они в конечном счете проиграли, видимо, никто. Потому что политика большевиков закономерно привела к тому, к чему привела (да, возможно ее можно было бы изменить, если бы история пошла по-другому, но история не терпит сослагательного наклонения). Политика спартакистов тоже закономерно пришла к своему логическому финалу.
Что же делать нам, современным социалистам 2020-х годов? Ну, естественно, никто не призывает отказываться от партии ленинского типа. Она показала свою эффективность для взятия власти. Вопрос стоит в другом: надо попытаться как-то избежать того, что в итоге с ней случилось. И здесь нам на помощь приходит Роза Люксембург. Раз большевики и спартакисты проиграли по отдельности, нужно искать какой-то синтез, который помог бы избежать ошибок и тех, и других в будущей социалистической революции.
Правильных идей и народного гнева недостаточно. Нужна революционная организация нового типа: демократичная внутри, как того хотела Люксембург, но железная в стратегии и действии, как того требовала победа большевиков. Организация, которая не боится масс, а растёт из них, и не подменяет их волю, а становится её самым сознательным выражением.
Вообще я считаю, что теоретическое наследие Люксембург и Троцкого не противоречит, а дополняет друг друга. Это два крыла одной критики: одно бьёт по авторитаризму изнутри марксистской демократической традиции, другое даёт социально-экономический анализ бюрократии.
Представьте больного. Один врач, встретив его в 1918 году, с ходу ставит диагноз по первым, едва заметным симптомам: «Пациент, вы выбираете метод лечения, который убьёт ваш иммунитет. Вы заглушаете боль, убивая нерв. Это путь к параличу». Это Люксембург в рукописи о Русской революции. Она ещё не видит опухоли, но уже слышит её зловещий ритм в подавленном кашле свободы, в температуре завышенных полномочий партии.
Проходит двадцать лет. Пациент едва дышит, тело изъедено метастазами. Приходит второй врач. Он проводит биопсию у живого, ещё дышащего, но смертельно больного организма, в излечение которого он всё ещё верил. Его «Преданная революция» – это отчаянный, подробнейший клинический анализ пациента в терминальной стадии, сопровождаемый планом экстренной хирургической операции. Операции под названием «политическая революция» – не для свержения социальных основ (национализированной собственности), а для ампутации опухоли бюрократии.
Люксембург предупреждала о принципе. Троцкий проанализировал последствие. Её критика была философской и политической – о том, почему отмена демократии убивает социализм по определению. Его критика была социологической – о том, как именно и в чьих интересах это произошло. Это не спор, а две главы одного исследования о термидоре.
Здесь их историческое расхождение становится основой для мощнейшего синтеза, который так пугает всех любителей простых ярлыков.
Что даёт троцкизм люксембургианству? Конкретный ответ на её трагедию. Да, Роза была права насчёт демократии, но проиграла в январе 1919-го. Почему? Не хватило организации, стратегии, «стального ядра», способного на манёвр. Троцкий, с его опытом 1905-го, 1917-го, строительства Красной Армии, даёт теорию и практику революционной партии как стратегического инструмента, без которого благородный порыв расстреливают на берлинских мостовых.
Что даёт люксембургианство троцкизму? Абсолютный этический и политический предохранитель. Троцкий, как и Ленин, долго оправдывал «временные» меры диктатуры необходимостью. Люксембург с первого дня кричала: «Свобода только для своих – не свобода!» Её наследие – это прививка против сползания в макиавеллизм «революционной целесообразности», против оправдания любого авторитаризма во имя светлого завтра. Она напоминает: если завтра построено на костях сегодняшней свободы, это завтра будет адом.
Иными словами, троцкизм без люксембургианского «духа» рискует выродиться в сектантскую схоластику или новый авторитаризм во имя «правильной» программы. Люксембургианство без троцкистского «скелета» обречено на благородную маргинальность, на поражение в столкновении с реальной силой государства и капитала.
Потому что для нас, оглядывающихся назад, оба оказываются правы.
Люксембург права в том, что логика, запущенная в 1918-м, оказалась необратимой – «временные» меры стали вечными, а партия-заместитель превратилась в нового господина. Её предостережение было тотальным.
Троцкий прав в том, что даже в 1936-м эта система не была фатально обречена на полную реставрацию капитализма; в ней оставалось противоречие, сохранялась почва для новой политической революции – и его анализ этой почвы, этого противоречия между формой собственности и характером власти, гениален.
Синтез люксембургианства и троцкизма это не попытка склеить двух мёртвых классиков. Это поиск живой традиции, которая могла бы стать магистральной, но была перечёркнута пулей в январе 19-го и ледорубом в августе 40-го. Это традиция революционного марксизма без гарантий и без священных коров, где критика власти капитала неотделима от непримиримой защиты демократии снизу, а трезвый анализ силы неотделим от бескомпромиссной этики освобождения.
Пока догматики будут ставить свечки мёртвой Люксембург и проклинать Троцкого, их ритуал будет оставаться лишь пляской на могиле той революции, которая могла бы быть иной. Наша же задача – вывести эту альтернативу из области «что если?» в область «что делать?». И первый шаг – понять, что самые важные споры иногда ведутся не между врагами, а между союзниками, которые не успели пожать друг другу руки.
S. январь 2026
