Рецензия на книгу Гийома Совэ
Борис Кагарлицкий
Гийом Совэ. Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987–1993). М.: НЛО, 2025.
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА 18+
Грустная история
Рассуждения о том, что идеи либеральной интеллигенции в России не пользуются популярностью у широких народных масс, давно стали общим местом публицистики самых разных направлений. Да и многие либеральные авторы не скупятся на нелестные характеристики собственного народа (чего стоит хотя бы известное высказывание Виктора Шендеровича о биомассе).
Насколько публицистические штампы отражают реальное состояние общественного мнения — вопрос отдельный (на мой взгляд, большая часть жителей сегодняшней России вообще не разделяет никаких идей — ни левых, ни правых, ни либеральных, ни консервативных). Но существенно то, что ещё не так давно было время, когда либеральная интеллигенция Москвы и Ленинграда пользовалась не только вниманием и доверием, но зачастую даже обожанием миллионов людей. Каждый номер прогрессивных литературных журналов, таких как «Октябрь», «Новый мир» или «Знание — сила», расходился миллионными тиражами, не говоря уже о популярных изданиях вроде журнала «Огонёк» или газеты «Московские новости», а люди толпились возле газетных стендов на улице, чтобы прочитать очередную статью того или иного властителя дум. Речь идёт о временах перестройки, а именно о коротком, но ярком периоде 1987–93 годов. Именно этому времени посвящена книга Гийома Совэ «Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987–93)».
Надо отдать должное канадскому исследователю: он подробно и добросовестно изучил публикации и дебаты тех лет, давая читателю вполне достоверную картину стремительного взлёта и последующего падения либеральной интеллигенции. Хотя в книге есть некоторые упущения, о которых речь пойдёт ниже, это весьма полезное и поучительное чтение для всякого, кто хочет разобраться с нашим недавним прошлым, а может быть, и извлечь кое-какие уроки, которые могут нам пригодиться в ближайшем будущем.
Совэ начинает с того, что в годы перестройки влияние столичной интеллигенции на общественное мнение было таким, о котором их западные коллеги могли только мечтать (с. 9). Причину этому надо искать в предшествующих периодах русской и советской истории, когда в условиях цензуры именно литература (а также кино и театр) оказывались культурными пространствами, где допускался наиболее высокий уровень критических (а порой и оппозиционных) высказываний. Как говорил Евтушенко, «поэт в России больше, чем поэт». Этот феномен превращения культуры в политику, а политики — в культуру был отмечен ещё Грамши в «Тюремных тетрадях», проанализирован Маркузе в «Советском марксизме», да и я свою первую опубликованную на Западе книжку «Мыслящий тростник» посвятил именно этому. Однако в конце 1980-х мы столкнулись с феноменом своеобразной обратной конвертации культуры в политику. Оказалось, что достаточно написать несколько хороших повестей или даже рассказов, чтобы превратиться во влиятельную политическую фигуру. И мало того, что широкая публика, привыкшая к тому, что именно творческая интеллигенция обладает чем-то вроде монополии на знания и высказывания, ещё недавно считавшиеся полузапретными, но теперь получившие внезапное одобрение «объявившего прогресс» начальства, — сами писатели, режиссёры и художники без малейших колебаний утвердились в мысли, что именно им предназначена роль лидеров, определяющих если не политические решения, то, по крайней мере, политическую повестку.
Справедливости ради надо отметить, что вместе с творческой интеллигенцией выступали и некоторые представители академических и научных кругов, такие как экономисты Гавриил Попов или Николай Шмелев. Зато бывшие диссиденты, за исключением, конечно, академика Сахарова, оказались на обочине процесса: в отличие от авторов литературных журналов (где с некоторых пор публиковались и либеральные экономисты), они были мало известны широкой публике и не имели устойчивой, сформированной за много лет массовой аудитории.
В идеологическом плане, впрочем, диссидентское движение почти ничего нового к доминирующему либерально-реформаторскому дискурсу добавить и не могло. Совэ подчёркивает, что противостояние сторонников и противников начавшихся реформ самой интеллигенцией воспринималось не в плане обсуждения конкретных социальных, экономических и политических решений, а прежде всего в моральном плане — как противостояние добра и зла. Ясно, что воплощением зла был сталинский тоталитаризм, имевший более или менее конкретный облик, благо ещё живо было поколение, пережившее репрессии 1937 года и ГУЛАГ. Соответственно, советская система 1960–70-х годов — времени, получившего название Застоя, — воспринималась, прежде всего, как продолжение того же тоталитаризма, пусть и в облегчённом варианте, а также как образец экономической неэффективности. С позитивными идеалами дело обстояло несколько хуже, хотя сами интеллектуалы были твёрдо уверены в обратном. Целью реформ провозглашались абстрактно понимаемые демократия и рыночная экономика. И в том и в другом случае предполагалось, что эти идеалы уже осуществлены на Западе.
И если с демократическими институтами, казалось бы, всё было более или менее ясно, то с рыночной экономикой была на первых порах некоторая двусмысленность. Совэ резонно замечает, что до 1990 года либеральные авторы постоянно заявляли о своей верности социализму. В самом деле, сборник «Иного не дано», ставший своего рода коллективным манифестом либеральной интеллигенции, буквально кишит ссылками на социалистическую идею. Совэ справедливо оговаривается, что проверить, насколько искренними были подобные ссылки, не представляется возможным, хотя признает, что у некоторых авторов, например, у Андраника Миграняна, они были лишь формально ритуальными. Со своей стороны, как участник тогдашних событий, могу уточнить, что неискренность многих авторов «Иного не дано» буквально бросалась в глаза тем, кто сталкивался с ними непосредственно, но это не значит, будто все они были что тайными антисоциалистами, маскировавшимися под сторонников либерально трактуемого марксизма. Прекрасно помню, например, свой разговор с Леонидом Баткиным, который восхищался остроумием Энгельса и называл себя либеральным социалистом. Гораздо важнее другое обстоятельство, подмеченное Совэ, – социализм воспринимался даже теми, кто был искренен, не в конкретных социально-экономических (или тем более классовых) категориях, а тоже как некая абстрактная идея в духе «за всё хорошее!». Неудивительно, что при таком подходе переход от социалистической к антисоциалистической риторике в 1990 году дался либеральным публицистам с удивительной лёгкостью: они просто перенесли свои представления о всеобщем благе с социализма на капитализм.
Тем не менее скрытая буржуазная повестка реформистской идеологии была вполне очевидна многим участникам событий. Совэ уделяет немало места нашумевшей статье Нины Андреевой «Не могу поступаться» принципами», опубликованной в газете «Советская Россия». Эта статья, ставшая своего рода манифестом советского консерватизма, таким же, как «Иного не дано» для либерализма, вызвала скандал. Многим показалось, будто публикация данного текста знаменует разворот в политике и начало свёртывания реформ. Когда Андрееву официально осудило партийное руководство, последовал поток публикаций, где текст злосчастной статьи не обсуждался по существу, а, опять же, осуждался идеологически. При этом Совэ почему-то упускает из виду другую скандальную публикацию примерно того же времени – статью Ларисы Пияшевой «Где пышнее пироги», вышедшую в «Новом мире» под псевдонимом Лариса Попкова. По сути, несмотря на диаметрально противоположные позиции, обе женщины написали об одном и том же: реальная перспектива проводимых реформ состоит в реставрации капитализма. Андреева этого опасалась, а Пияшева к этому призывала.
Показательно, что в момент выхода этих статей они показались слишком радикальными и в консервативном лагере, где от Нины Андреевой поспешили отмежеваться все, кто хотел не портить окончательно отношения с властью, и в либеральном лагере, где Отто Лацис опубликовал статью-отповедь с характерным заголовком «Зачем же под руку толкать». Однако если статьи Андреевой и Пияшевой всё же были документами чисто идеологическими, то в журнале «Век XX и мир» была опубликована анонимная записка о перспективах экономических преобразований, где все точки над «i» были расставлены совершенно конкретно. Задним числом, как сообщает Совэ, выяснилось, что авторами записки были Анатолий Чубайс и несколько его единомышленников.
Логика Анатолия Чубайса и его соавторов была предельно проста и по-своему убедительна. По их мнению, оказавшемуся, кстати, вполне верным, реформы приведут к резкому падению жизненного уровня большинства и утрате для многих людей доступа к привычным социальным благам. Поэтому для успеха реформ надо не расширять демократию, а, напротив, максимально ограничивать права и свободы граждан, которые в противном случае могут этими правами и свободами воспользоваться, чтобы сопротивляться деятельности реформаторов. Справедливости ради надо признать, что практически любые радикальные преобразования на раннем этапе порождают диспропорции и издержки, ухудшающие и усложняющие ситуацию. Однако жёсткая позиция Чубайса и его соавторов имела под собой и более глубокие основания. Дело тут всё же не в издержках переходного периода, а в самом направлении реформ, предполагавших массовое перераспределение ресурсов в интересах нового привилегированного меньшинства и раздел государственной собственности, формально общенародной, частными хозяевами. Иными словами, антинародным было именно стратегическое направление реформ, что, естественно, ставило вопрос о политических мерах для подавления народа.
Если записка Чубайса, как отмечает Совэ, осталась среди либеральной публики почти незамеченной, то следующее выступление в пользу авторитарного режима на первых порах вызвало некоторый скандал. Речь идёт о совместном интервью политологов Игоря Клямкина и Андроника Миграняна «Литературной газете»; где доказывалось, что авторитарный режим необходим для перехода к демократии. Разумеется, можно утверждать, что, если тоталитарная власть, смягчаясь, превращается в авторитарную, это способствует будущей демократизации (ведь примерно так все и происходило в СССР после смерти Сталина), однако у Миграняна и Клямкина речь шла совершенно о другом.
Ссылаясь на опыт стран Западной Европы, где после демократических революций наступала авторитарная реакция, политологи доказывали , что исторически все (на самом деле, конечно, далеко не все) страны перед установлением демократии проходили через период диктаторского правления, а отсюда делался вывод, что необходимо не укреплять и развивать демократические завоевания, а, напротив, содействовать установлению режима твёрдой руки (который, как понятно по умолчанию, проведёт либеральные экономические реформы). При этом Митранян вполне однозначно высказывался за приоритет либеральных ценностей над ценностями демократии (с. 229)
С точки зрения практической политики тезис Клямкина и Миграняна оказывался самореализующимся прогнозом: правящие классы и господствующие олигархии действительно повсюду сопротивлялись демократическим преобразованиям, порой довольно успешно создавая авторитарные режимы. Но видеть в авторитарной диктатуре необходимую предпосылку для торжества демократии – это всё равно как утверждать, что, если для перехода из одного села в другое вам необходимо перебраться через болото, значит, болото было необходимо для установления связи между двумя пунктами.
Как отмечает Совэ, на первых порах выступление политологов вызвало протесты читателей газеты и других представителей либерального лагеря, но постепенно настроения стали меняться, а демарш Клямкина и Миграняна «…предвосхитил изменение отношения либеральной интеллигенции к железной руке в последующие годы» (с 235). Подобную идеологическую эволюцию Совэ объясняет несколькими факторами. С одной стороны, наивным морализмом российских либералов, которые воспринимали происходящее как борьбу с абсолютным злом, воплощённом в коммунистической системе (притом, что сами эти люди ещё несколько лет, а то и месяцев назад были лояльными членами коммунистической партии и до 1990 года рассуждали о ценностях социализма), с другой стороны, готовностью безоговорочно поддерживать реформаторскую власть – сначала Горбачева, а после разочарования в нем – Ельцина. Это дополнялось постоянным страхом перед народным бунтом и смутой (см. с 168 – 169).
Если воплощением абсолютного зла было коммунистическое прошлое, то добро воплощалось в формуле «демократия и рыночная экономика», однако характерно, что пожертвовать демократическими свободами ради успеха рыночных реформ либералы были готовы, а наоборот – нет. Совэ отмечает, что при Ельцине авторитаризм всё ещё подавался публике в демократическом обличье и такая политика «…находила поддержку у большинства либеральной интеллигенции» (с. 238). Но дело не только в пропаганде властей, но и в господствовавшем среди советских либералов представлении о самоценности рынка.
Согласно этому взгляду, рынок и частная собственность как саморегулирующиеся системы по ходу своего функционирования всё равно исправят все несуразности и несправедливости переходного периода: «эффективных собственников» неминуемо заменят более эффективные, а ресурсы, которые были несправедливо поделены между различными людьми и классами, тоже будут в ходе рыночного обмена перераспределены справедливо. При таком подходе в самом деля получается, что протестовать против текущих, относящихся к переходному периоду, безобразий не только бессмысленно, но и вредно. Чем быстрое – любой ценой – будут внедрены «правильные» буржуазные институты, тем скорее всё исправится. Безоговорочная поддержка реформ, таким образом, опиралась на своеобразную (телеологическую) логику. Разумеется, Анатолий Чубайс и примкнувший к нему позднее Егор Гайдар были далеко не так наивны (о чем свидетельствует написанная Гайдаром в 1989 году статья про частную собственность как «новый стереотип»), а просто использовали экономическую безграмотность советской либеральной интеллигенции. Можно сказать, что они продвигали либертарианскую повестку ещё до того, как она стала интеллектуальной модой на Западе.
Принципиально важно при этом представление о демократии не как об институте, ограничивающем действие рынка, а как о своего рода продолжении рыночных отношений в политике. Выходило, что, вводя рынок, мы по сути как раз и устанавливаем демократию, даже если на практике происходит нечто прямо противоположное (рассуждение, с помощью которого Милтон Фридман оправдывал террор Пиночета в Чили, ещё один любимый пример российских либералов 1990-х).
Ясно, что в данную теорию не укладываются регулярно повторяющиеся кризисы, которые обычно списывают на множество неминуемых внешних факторов, искажающих работу рынка. Однако в действительности главная проблема состоит в том, что экономика вообще работает с ограниченными ресурсами (там, где они безграничны, ни экономики, ни рынка уже не будет, хотя можно вспомнить блестящий фельетон Александра Сегала о «приватизации воздуха», опубликованный в газете «Солидарность» в те самые годы). Увы, разные ресурсы ограничены в разной степени, поэтому справедливого перераспределения не получится. Стихийное перераспределение всегда будет срабатывать в пользу тех, кто уже контролирует более ценные и более дефицитные ресурсы, которые, кстати, и захватывались в ходе приватизации 1990-х годов.
Разумеется, при капитализме любые ресурсы в конечном счёте превращаются в капитал, который накапливается, одновременно обеспечивая возможность дальнейшего накопления ресурсов, обеспечение доступа к ним и контроля над ними Для либеральных экономистов нехватка или отсутствия ресурсов приобретает вид недостатка денежных средств или инвестиционного капитала, создаётся иллюзия, будто деньги сами по себе, если их иметь в достаточном количестве, смогут решить любые проблемы А потому самый страшный кошмар экономиста – это инфляция, обесценивание денег, которые начинают терять свою магическую силу, а интенсивность накопления капитала снижается. Однако именно стремление решить любые проблемы деньгами стимулирует инфляцию ровно в той мере, в какой нарастают объективные, а не финансовые диспропорции. В сфере обмена при любом перераспределении денежных средств новые ресурсы всё равно не появятся. Что же касается производства, то оно, конечно, может изменить больше, если в свою очередь будет обеспечено ресурсами, в том числе также воспроизводимыми вне рынка и даже вне экономики, как рабочая сила, знания или, например, чистый воздух.
Неудивительно, что массовое перераспределение номинально общенародной собственности в пользу ничтожного меньшинства в 1990-с годы, проходившее совершенно без учёта интересов производства и общества, спровоцировало не только глубокий хозяйственный кризис, но и катастрофическую инфляцию. Однако господствующая пропаганда в свою очередь объясняла происходящее не порочностью изначального метода, а сопротивлением тех, кто «не вписался в рынок».
То, как идеализация рынка повлияла на поворот либеральной интеллигенции к одобрению антидемократических мер, весьма убедительно описано у Совэ, точно так же, как и немного запоздалые сомнения на этот счёт, появившиеся у Леонида Баткина (главного положительного героя книги), Юрия Буртина, недооценённого, на мой взгляд, автором Дмитрия Фурмана и даже у Юрия Афанасьева. Но за пределами повествования остаётся тот факт, что далеко не все в 1987-93 годах разделяли подобные взгляды, а лидеры демократической общественности совершенно сознательно принимали меры для чего, чтобы не допустить обсуждения альтернативных мнений. Для из них принципиально важно было
создать иллюзию, будто оппозиция рыночным реформам исходит исключительно от «красно коричневых» озлобленных сталинистов и крайних националистов.
Демократические левые с их критикой капитализма и рынка маргинализировались и изолировались, причём происходило это отнюдь не стихийно. Тут, к сожалению, мне придётся обратиться к личному опыту, хотя соответствующие истории можно обнаружить и в книге Александра Бузгалина «Белая ворона» или в исследованиях Александры Шубина о неформалах 1986-93 годов. Однако специфика моего опыта в том, что я не просто был хорошо знаком со многими деятелями либерального движения тех лет, но и знал некоторых из них детства. Тем не менее все мои попытки добиться публикации в их изданиях статей, где содержалась бы хоть какая-то критика рыночного идеализма, оканчивались неудачей. Мне жёстко отказывали. Причём происходило это в условиях, когда мои книги уже выходили на Западе, и меня активно приглашали в западные университеты. Либеральная цензура была абсолютно непробиваема. Так что списывать всё на наивность, увы, не получается. Отстаивая свою идеологическую гегемонию, лидеры либеральной интеллигенции показали себе вполне реальными политиками. Они сознательно добивались маргинализации демократических левых, и, надо признать, с этой задачей успешно справились. Стремление политически уничтожить любых оппонентов закономерно вело их в лагерь реакции, и если позднее многие из них оказались в оппозиции, то не столько из-за того, что, спохватившись, встали на защиту демократии, а потому ,что сама окрепшая при их поддержке авторитарная власть уже нуждалась в иной идеологии — и естественно, отстраняла от себя вчерашних союзников.
Кульминацией авторитарного поворота либеральных идеологов поздней перестройки было знаменитое Письмо Сорока Двух, опубликованное сразу после того, как Ельцин расстрелял из танков российский парламент. Авторы письма, все как один известные писатели и литераторы, не просто одобряли государственный переворот, но и призывали к расправам над побеждёнными. Надо отметить, что Ельцин и его окружение, парадоксальным образом оказавшись гуманнее и умереннее этих интеллектуалов, не последовали их кровожадным советам. Но самым поразительным в письме 42-х была даже не позиция авторов, а язык, которым оно было написано. Лексика, тон, стиль письма, всё это откровенно воспроизводило публикации советской прессы 1937 года, когда требовалось выразить поддержку Большому Террору (как сами же либеральные авторы называли тогдашние репрессии). Казалось бы, уважающий себя русский писатель, верный гуманистическим традициям отечественной литературы, просто не может поставить своё имя под подобным текстом. И в самом деле некоторые отказывались, даже не по политическим мотивам, а потому, что считали такой поступок аморальным (я точно знаю по крайней мере один такой случай, но известно , что их было больше) Однако авторов письма подобные отказы не смущали и, увы, все они, в том числе многие действительно прекрасные писатели, внесли свои имена в этот список позора Неудивительно что, увидев под письмом 42-х дом подпись Булата Окуджавы, многие люди публично разбивали его пластинки, да и я потом много лет не мог слушать его песни
Совэ, избегающий категорических оценок и жёстких эпитетов, просто приводит в книге пространные цитаты из письма 42-х, предоставляя читателям самим оценить его стиль и содержание. Впрочем, история и так расставила всё на свои места. Либеральная интеллигенция с ужасом восприняла головокружительное падение с высот общественного обожания, которым была окружена в годы перестройки. Ненавидимая большинством населения, которое называло их «дерьмократами», презираемая новой бизнес-элитой, которой не нужны были их нравственные идеалы, либеральная интеллигенция, возглавлявшая демократическое движение, была окончательно оттеснена на обочину постсоветской политической жизни, в основном в сферу правозащитной деятельности или в академические крути (с. 282). Так подводит Совэ итог своему повествованию. Как говорилось в классической русской литературе, «вот злонравия достойные плоды.
Впрочем, такая печальная картина складывается лишь в том случае, если посмотреть на произошедшее глазами разочарованных интеллектуалов, пытавшихся дать рыночной диктатуре моральное оправдание. Если же посмотреть на случившееся с точки зрения либеральных экономистов, ещё в июне 1990 года призвавших установить жёсткую диктатуру ради торжества капитализма, всё сложилось как нельзя лучше. Мало того, что именно такой подход закономерно восторжествовал, но и сами его сторонники, составившие ядро экономического блока правительства, благополучно делали карьеру и при Ельцине, и при Путине. С точки зрения классового интереса олигархии реформы оказались предельно успешными и морализирующая советская интеллигенция внесла немалый вклад в дело установления соответствующего режима, который на политическом уровне как раз превосходно отвечал поставленным экономическим задачам.
