Иран входит в зону, где больше не работает старая легитимность
Интервью Михаила Магида «Рабкору»
РАБКОР: Михаил, расскажите, пожалуйста, что спровоцировало такие масштабные процессы в Иране?
МИХАИЛ МАГИД: Триггера для этих протестов было два. Первый — резкое повышение цен на топливо. Это решение болезненно ударило по рабочим, занятым в перевозках, и по бедноте, поскольку автоматически ведёт к росту цен. Руководство Ирана приняло его 6 декабря прошлого года и ожидало социального взрыва. Почему ждали? Потому что похожее решение осенью 2019 года привело к массовым бунтам с участием полумиллиона человек и с сожжением государственных учреждений. И в этот раз лидеры Ирана ждали восстания, вывели на улицы басиджи, то есть силы, защищающие режим, боевиков. Но в этот раз немедленной реакции не последовало, и власть, похоже, расслабилась. А теперь мы видим: общество на это очень болезненно отреагировало, но не сразу. А дальше произошло следующее. В конце декабря в очередной раз обвалилась иранская валюта — риал. Там какие-то безумные цифры. (В конце декабря курс доллара доходил до 1,42 миллиона риалов, затем снизился до 1,38 миллиона. Падение составило 56% за полгода. Инфляция взлетела, цены на продукты выросли в среднем на 72% за год — «Рабкор».)
Это означало, что, во-первых, у миллионов иранцев сгорели сбережения, которые были в национальной валюте. Во-вторых, это ударило по работе рынков: резкий скачок цен разрушителен для торговли. Начались забастовки базара, рынков в Тегеране. Рынок в восточном городе играет очень большую роль. Это не просто место, где люди делают покупки. Это место встреч, это место общения, там кафе, там общественные бани и так далее. Хотя сейчас, конечно, рынок играет менее значимую роль, чем в прошлом, всё-таки это очень важное для города место. Забастовки рынков из Тегерана довольно быстро перекинулись в другие города, и к ним стала присоединяться масса людей, которые были разгневаны и предыдущим решением о росте цен на топливо, и тем, что сгорели их вклады, и разрушением всего уклада жизни.
РАБКОР: Кроме триггеров есть же и базовые причины протестов?
МИХАИЛ МАГИД: Конечно. Перечисленные выше триггеры — это абсолютно разрушительные вещи для большинства иранцев. Но есть и базовые причины. Инфляция: примерно 40–50% в год по официальным данным. Вопиющая бедность. По оценкам разных экспертов, 65–70% иранцев живёт ниже черты бедности или на черте бедности. Возможно, сейчас уже больше. Прибавьте к этому процесс реорганизации и приватизации иранских компаний, который сопровождается тем, что миллионы работников — и нефтяников, и сталелитейщиков, и учителей в школах, и врачей, и медсестёр — переводят на временную, негарантированную и неполную занятость. Это вызывает дикий гнев иранцев.
Важно: в Иране происходит разрыв социального контракта между населением, трудящимися и Исламской республикой. Иранцы привыкли к определённому уровню социальной защиты. Это была одна из «фишек» Исламской республики Ирана, обеспечивавшая её стабильность. Теперь исламское государство от всех социальных обязательств отказывается.
Прибавьте к этому энергетический кризис, когда периодически отключают в городах электроэнергию, в том числе зимой. И ещё — дикий водный кризис, когда целые города периодически на сутки, на двое остаются без воды, когда питьевая вода нормируется, даже в столице, в Тегеране, устанавливается норма питьевой воды на человека. Доходит до обсуждения переселения десятимиллионного мегаполиса из-за истощения водных ресурсов. Какое переселение возможно и как, в условиях такого отчаянного экономического и инфраструктурного кризиса, никто не понимает, но это реальная катастрофа. Иранская экономика и инфраструктура находятся в состоянии распада.
РАБКОР: А в чём причины такой масштабной катастрофы?
МИХАИЛ МАГИД: Во-первых, причина катастрофы — американские санкции, которые ограничили иранский экспорт нефти. Иран в прошлом получал 90% валютных доходов от экспорта нефти. Этот доход сильно упал из-за американских санкций, а именно из этих денег оплачивалось 40% социальных расходов. Естественно, что после таких санкций просели и экономика, и социальная защита населения. К тому же санкции обрушились практически на все сектора иранской экономики, вдобавок Иран оказался отрезан от международных инвестиций и глобальных технологий.
Другая причина — это внутренняя система в Иране. Правящий класс Ирана — это несколько тысяч миллионеров и миллиардеров, которые контролируют страну через систему госучреждений и, главное, через главную силовую структуру Ирана — Корпус стражей исламской революции, КСИР. Этакое государство в государстве, или глубинное государство, контролирующее всю страну, большую часть государственных ведомств и сеть крупных компаний — и государственных, и частных.
В современном Иране сформировалась система, когда деньги из казны перекачиваются в крупные компании — государственные или частные, принадлежащие родственникам госчиновников. В результате все иранские крупные проекты превращаются в коррупционные системы, которые субсидируются государством и осваивают финансовые потоки. Эти факты коррупции в Иране хорошо известны, были судебные процессы, но они мало что меняли. Эти компании неэффективны, управление ими некомпетентно, разрушительно и для инфраструктуры, и для экономики. Это настоящие паразиты, они живут за счёт того, что отжимают деньги у населения. Правящий класс, прикрывающийся религией и моралью, в реальности — группа коррумпированных и некомпетентных правителей, разваливших страну.
Иранцы всё больше это понимают. Они видят, что дети элиты купаются в роскоши, кутят в Абу-Даби, покупают роскошные дома. Все знают, что верховный правитель Ирана Али Хаменеи, обладающий почти абсолютной властью, владеет социальным фондом, в котором около ста миллиардов долларов — почти четверть всего ВВП Ирана. Такое противоречие поведения декларациям об исламских традициях и проповедям о добре и зле вызывает вопросы даже у консервативной прессы, которая ругает власть за явное лицемерие.
Естественно, что легитимность Исламской республики Иран разрушается. Исламская республика держалась на религии, на социальной защите трудящихся, которым обещали постоянную занятость и какую-то стабильность, и на системе выборов. Иранцы могли выбирать, по крайней мере, гражданское руководство страны, обладающее небольшой властью, но всё-таки избираемое на условиях альтернативности и конкуренции. Сейчас всё это разрушено: разорван социальный контракт, происходит обнищание населения, прекаризация и приватизация разрушают жизнь рабочего класса, идёт переход к временной и неполной занятости. Также есть огромное разочарование в религиозной модели государства из-за лицемерия её руководства. И выборы президента и парламента вряд ли можно назвать честными. Президент — это что-то вроде слабого премьер-министра, управляющего экономическим блоком правительства, который подчиняется верховному лидеру-автократу. Но даже его можно избрать только из числа нескольких кандидатов, утверждённых верховным лидером и его советниками.
По данным иранских официальных социологов, 70% иранцев выступают за разделение религии и государства. Это приговор всей модели исламского государства, где правят фактически религиозные лица — верховный лидер и главная силовая структура Исламской республики, КСИР, — армия, состоящая из наиболее религиозных солдат и офицеров. Теперь вся эта легитимность разрушена — из-за нищеты народа, экономических проблем и лицемерия правящего класса.
Вот если вкратце так описывать ситуацию.
РАБКОР: Кто организует протесты?
МИХАИЛ МАГИД: У протестующих нет единого центра для организации. Это, по сути, спонтанное движение, которое притягивает всё больше людей. Есть определённые структуры, организующиеся у рыночных торговцев. Это разные объединения, ассоциации, клубы по интересам и т. п. Люди, которые могут держать цены на базаре, имеют какие-то общие структуры. А основную массу протестующих никто не контролирует: люди стихийно выходят на митинги в разных городах, и это всё больше расширяется.
Что здесь принципиально, так это отличие от иранской революции 1979 года. Там было несколько мощных организационных центров. В 1979 году, когда свергали шаха, во-первых, духовенство более или менее централизованно выступало под руководством аятоллы Рухоллы Хомейни, а во-вторых, в 1978–1979 годах стали создаваться на заводах забастовочные комитеты. Началась массовая забастовка, которая охватила всю страну, и на заводах, как в России в 1917 году, как в Будапеште в 1956-м, появились рабочие советы, которые стали управлять массовым движением. Наконец, были созданы уличные комитеты, которые защищали свои кварталы от шахской гвардии, а также организовывали распределение продуктов и других товаров. Практически весь шестимиллионный Тегеран в феврале 1979 года был в руках рабочих советов и территориальных комитетов. Сейчас ничего подобного нет. Есть разрозненные толпы участников этого многоклассового восстания, охватившего сотни городов Ирана. Но неорганизованной толпе нужен лидер, вожак, так как сама она, находясь в таком атомизированном состоянии и не имея организационных структур, подобных рабочим или солдатским советам, не может принимать решения.
РАБКОР: Какие политические силы пытаются использовать протест, присоединиться к нему или возглавить?
МИХАИЛ МАГИД: Есть международные структуры, созданные иранскими эмигрантами. Из них наиболее активны люди, окружающие отпрыска иранского шаха — Резу Пехлеви. Того самого шаха, который был изгнан во время революции 1978–1979 годов. Вокруг его сына сплотилась значительная часть иранской эмиграции. Эти люди и сам Реза Пехлеви сейчас довольно популярны и внутри Ирана. Впервые у движения, которое годами протестовало в Иране, появились какие-то позитивные лозунги, кроме требования смерти Хаменеи и ликвидации Исламской республики. И это — возвращение монархии Пехлеви.
Конечно, не все протестующие иранцы стали монархистами и не все выступают за возвращение шаха, но эти лозунги стали очень распространёнными. И это такой анекдот, потому что нынешний духовный лидер Ирана, человек, обладающий почти абсолютной властью, аятолла Али Хаменеи, который правит страной, опираясь на КСИР, вынашивал идею передачи власти своему сыну. Хаменеи — 86 лет, его сыну Моджтабе — 56. И это уже не передача власти от одного духовного лидера к другому, обладающему какой-то огромной духовной силой или интеллектом. Фактически духовный лидер Ирана хотел короновать своего сына чалмой духовного лидера как нового верховного жреца. По сути — нового иранского шаха, только с другим названием. Я бы сказал, что Хаменеи хотел основать династию Хаменеи. А у народа, который сейчас протестует, популярен лозунг «Смерть Хаменеи» и «Вернём Пехлеви»! И я не знаю, смешно это или грустно, но хочется спросить: а что, в Иране каждые полвека будет революция, чтобы менять одну династию на другую?
Очень странная история, но у неё есть рациональное объяснение. Династия Пехлеви — прозападная, проамериканская, произраильская, и многие иранцы думают, что если вернётся шах, вернее, сын шаха, это восстановит стабильность: американцы снимут санкции, в страну придут инвесторы, деньги, Иран сможет свободно торговать нефтью или любыми другими продуктами, жизнь наладится. Такая надежда сейчас есть у многих иранцев. Я очень сильно сомневаюсь, что она оправдана, но такие сейчас у многих надежды на новую стабильность или новую нормальность. Думаю, что в реальной жизни так не бывает.
РАБКОР: Какие силы участвуют в протесте, какие слои, классы?
МИХАИЛ МАГИД: Практически все, кроме правящей элиты, которая всё более изолирована от остальных общественных классов. Вот эта правящая династия — духовный лидер, его чиновники, его ксировцы, руководители государственных и частных крупных компаний — этот слой, образующий иранский частно-государственный капитализм, оказался совершенно изолированным. Сегодня этот слой, состоящий из нескольких сотен миллионеров и миллиардеров, борется за своё существование. Для него сохранение Исламской республики — это сохранение собственного богатства и власти, а возможно, и жизни. Все остальные классы возмущены, потому что с них постоянно тянут деньги для обогащения этой крошечной верхушки. Протестуют рабочие заводов; сегодня (7 января — «Рабкор») к забастовке присоединились рабочие месторождения Южный Парс. Это колоссальное, гигантское, крупнейшее в мире нефтегазовое месторождение. В протестах участвуют и государственные служащие, и врачи, учителя, пенсионеры, рыночные торговцы, студенчество очень активно присоединилось. Но мощных самоорганизованных движений и систем советов, как в 1978–1979 годах, сейчас нет (впрочем, они никогда не побеждали в длительной перспективе, создав систему власти советов, а не партий). Есть какие-то отдельные забастовки, о них как раз меньше сообщается. И центров организации на фабриках пока не видно.
Антишаховская революция 1978–1979 годов — это классическая революция XX века. С рабочими советами на фабриках, с буржуазными демократическими силами и автократическими буржуазными силами, которые в итоге и победили — духовенством, создавшим эту коррупционную систему. Да, и с социалистами, которые боролись с буржуазной автократией.
Нынешние движения больше похожи на Арабскую весну. Основная масса участников — это, конечно, представители наёмных работников. Но на фабриках организации слабы, в обществе почти не присутствуют социалистические идеи. В итоге такая огромная мультиклассовая масса перемещается по улицам городов, протестует, вступает в бой с силовиками, защищающими режим (хорошо оплачиваемыми силовиками, кстати говоря). Но какого-то идеала за пределами буржуазного общества у протестующих не наблюдается. И уровень самоорганизации собственно рабочего класса крайне низок. Это очередной многоклассовый протест — конечно, социально обусловленный, но с идеями, не выходящими за рамки существующего общественного строя, капитализма, если угодно.
РАБКОР: Каким вы видите исход событий?
МИХАИЛ МАГИД: Исходы могут быть разные. Движение может быть подавлено, как в прошлом было со многими иранскими протестами. Но если оно не будет подавлено, то возможны два варианта. Или свержение режима Хаменеи и власти Корпуса стражей исламской революции — тогда в стране утвердится новое правительство во главе, возможно, с представителем династии Пехлеви, а что будет дальше, мы не знаем. Но есть и другой сценарий — в духе Арабской весны. Дело в том, что сейчас в Иране к движению присоединяются буквально сотни маленьких городов и даже посёлков. В отличие от крупных столичных городов, там население выходит на протесты уже с оружием. Это маленькие города, там многие люди вооружены, там есть сильные местные кланы, племена, религиозные секты. Такая традиционная кланово-семейная или религиозная организация — не хочется называть это самоорганизацией — общества. И там, если силовики убивают одного протестующего, а уже погибло 36 человек, то выходит полгорода из его племени или этноконфессиональной общины, или секты, и многие уже выходят с оружием. Начинаются вооружённые столкновения, уже несколько малых городов заняты такими группами протестующих.
И это мне всё больше напоминает сценарий Арабской весны — сирийский сценарий гражданской войны, ливийский, йеменский. Тогда целый ряд небольших городов, сельских районов или пригородов, где живёт более традиционалистское население, спаянное местными религиозными общинами или семейными и племенными кланами, берётся за оружие, даёт отпор — традиционный для подобных обществ в таких случаях. И дальше начинается гражданская война, возникают зоны, занятые повстанцами, и зоны, занятые правительственными войсками. Кроме того, начинаются ещё и разборки между разными общинами или племенами из-за контроля над ресурсами. Мы видели, как это происходит в Сирии, Ливии и Йемене. Эти три государства во время Арабской весны фактически развалились, и там начались гражданские войны между разными регионами и анклавами, продолжавшиеся годами. Возможно, Иран ждёт подобный сценарий.
РАБКОР: Как международная ситуация на всё это влияет?
МИХАИЛ МАГИД: Хочется сказать о роли США и Израиля. В отличие от периода арабских весен, сегодня сложилась иная международная ситуация. После того как американцы похитили венесуэльского президента, а в июне прошлого года вместе с Израилем нанесли бомбовые удары по Ирану, стало понятно, что США не шутят. А ещё есть отмороженный Израиль, который рвётся продолжать войну с Ираном. И эти силы сейчас открыто угрожают иранскому руководству: если вы продолжите убивать людей на улицах, мы вмешаемся и сделаем с вами то же, что с Мадуро, или похуже. И после похищения Мадуро, после того как израильтяне высокоточными ударами убили почти всё руководство Корпуса стражей исламской революции — 20–30 человек — во время двенадцатидневной войны в июне, эти слова звучат вполне серьёзно. Это не пустые угрозы — ни со стороны Америки, ни со стороны Израиля.
США и Израиль ставят иранское руководство перед очень плохой для него дилеммой. Если иранские власти устроят ещё более кровавое подавление протестов, это повысит вероятность американских и израильских ударов. Иранское руководство хочет жить, мучениками они стать не готовы — многие из них, по крайней мере. Если же протесты не подавлять, они будут разрастаться, становиться всё более радикальными и масштабными, и власть аятолл может быть свергнута. С другой стороны, даже если возникнут отдельные районы, уже освобождённые повстанцами и независимые от Тегерана, — а, похоже, они уже начали возникать, — возможен сценарий опять же ливийский или сирийский, когда авиация НАТО в случае с Ливией или авиация Израиля, как в случае с Сирией, наносили регулярные удары по лоялистам, ослабляя их и обеспечивая победу повстанцев. То есть как бы иранское руководство ни поступило, оно столкнётся с очень серьёзной угрозой ударов извне. И это одна из причин колебаний руководителей Ирана. Они зажаты между плохим и очень плохим для них сценариями.
В заключение хочу сказать: процессы в Иране вызваны отчаянием, крахом экономики, разрушением инфраструктуры, и это похоже на Арабскую весну — в Египте, Ливии и других странах. Но я не вижу самоорганизации работников, рабочих советов на фабриках, территориальной самоорганизации трудящихся. Я не вижу коллективных усилий пролетарского большинства Ирана, способного устроить жизнь по-новому за пределами капитализма с помощью рабочих и территориальных советов, которые могли бы производить продукцию и распределять её между трудящимися. А такие системы, между прочим, в Иране во время революции 1978–1979 годов были созданы. Правда, потом они были разрушены Исламской республикой. Но сейчас их и не создают. И я не вижу, как эти события могли бы обеспечить выход за пределы капитализма. И главное — у людей нет мечты о новом мире, о золотом веке равенства и братства. У них усталость, отчаяние и требование нормализации: мол, мы хотим жить как в богатых странах Запада. Но этого не будет, и к тому же того Запада, о котором они мечтают, не существует.
События, повторю, напоминают Арабскую весну, хотя и со своими отличиями — очень велика роль промонархических и одновременно прозападных настроений. Это странный выбор — между шилом и мылом. Я не вижу, как и почему Арабская весна сделала жизнь людей легче. Я пока не вижу никакого выхода за пределы существующей капиталистической системы, а оставаясь в рамках системы, следуя курсом Арабской весны, можно прийти к затяжной гражданской войне, распаду страны, потоку беженцев и приходу к власти каких-то новых сил, которые вряд ли будут лучше предыдущих для большинства людей. Такой пессимистический взгляд. Но, извините, что есть.
