Посткапиталистическое завещание Марка Фишера
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА. 18+
Книга «Посткапиталистическое желание», опубликованная по-русски в издательстве Ad Marginem в 2024 году, представляет собой запись курса лекций Марка Фишера, собиравшегося на этой основе написать другую большую работу с провокационным названием «Кислотный коммунизм». Увы, курс остался незаконченным, а книга ненаписанной. Фишер повесился. Его друг Мэтт Косун собрал и обработал записи, оставшиеся после выступлений культуролога, и издал их. Получилось что-то вроде политического завещания. То, что повествование в какой-то момент просто обрывается смертью автора, прибавляет чтению драматизма, но не делает мысль Фишера менее четко сформулированной и завершенной. К счастью, Фишер в отличие от любимых им французских философов Делёза, Деррида и Лиотара, выражался весьма ясно, избегая академической зауми. К тому же, перед нами лекции для студентов, от которых культуролог старался добиться не только понимания, но и активной реакции. И студенты в самом деле активно взаимодействовали с ним, радовались его шуткам, задавали вопросы. Но главное, он пытался заразить их своим политическим вдохновением, революционным желанием, потребностью выйти за пределы капиталистической системы, превращающейся в жизненную мотивацию личности.
Источником политического вдохновения Фишера были поздние 1960-е и 1970-е годы. По словам Мэтта Кохуна, разъясняющего мысли своего друга, та эпоха была последним временем, когда культурная революция находилась в шаге от того, чтобы запустить политическую революцию (с.13). Потенциал контркультуры состоял в возможности её соединения с социальным, классовым протестом. Но этот потенциал не был реализован, а сама контркультура оказалась захвачена и присвоена «капиталистическим реализмом». Этот термин, введенный Фишером в одноименной работе, отражает господство проникающей во все поры жизни идеологии, согласно которой существующий порядок является единственно возможным и в силу этого воспринимается как естественный. Принимая такую логику, даже левые и вообще все страдающие и недовольные таким порядком могут думать лишь о частичных улучшениях или о том, как изменить свою текущую ситуацию, не пытаясь менять систему. Протест, обида, возмущение оказываются вполне по Фрейду саморазрушительными и тупиковыми эмоциями, либо трансформируются в реалистические желания (например, потреблять больше или найти благополучную социально-культурную нишу, минимализирующую постоянное чувство фрустрации, порождаемое нереализуемыми общественными и личными стремлениями).
Подобному самоограничению Фишер противопоставляет революционную мотивацию, потребность в качественно ином устройстве жизни, выходящем за рамки сложившейся системы, то самое «посткапиталистическое желание». Говоря о посткапитализме, Фишер прямо признает, что вводит этот термин как замену дискредитированным словам «социализм» и «коммунизм», но сам же отмечает и ограниченность такой лексики, ведь отрицание или преодоление капитализма не равнозначно позитивной программе, о которой, увы, культуролог имеет лишь самые общие представления. Критикуя капитализм, он опирается на критику наемного и отчужденного труда, плюс молодого Маркса, но, как мне кажется, мысли автора «Немецкой идеологии» и «Капитала» понимает довольно односторонне. Ответственно ссылаясь на Маркса и Маркузе, а заодно и на своего друга Ника Срничека, Фишер мечтает об обществе без труда, которое в его описании заставляет вспомнить слова советской детской песенки: «вкалывают роботы, счастлив человек!». Более того, он с одобрением цитирует слова Лиотара, который осуждал рабочих за желание трудиться, напрягая свои силы и тем самым получая мазохистское удовольствие от того, что они подвергаются эксплуатации. Рассуждение Лиотара, заведомо провокативное, направлено на то, чтобы поколебать культ физического труда, типичный для левых в 20 веке (от социал-демократов и коммунистов до троцкистов и части анархистов). Однако Маркс, говоря о преодолении труда, имел в виду нечто совершенно иное, а удовольствие, которое получает труженик от хорошо сделанной (пусть и на хозяина) работы, вряд ли счёл бы мазохистским.
Для Маркса и Маркузе уничтожение труда означало преодоление противоположности между рабочим и свободным временем. Парадокс в том, что сейчас эта противоположность размывается с другого конца: не труд превращается в игру и творчество, а свободное время становится ресурсом воспроизводства капитала (через креативные индустрии, соцсети, потребление, экономику впечатлений т.д.). Таким образом, отмена наемного труда в политэкономическом смысле показывает лишь часть проблемы. Однако Фишер остается в рамках традиционного взгляда, согласно которому работа есть непременно страдание и принуждение. Отменить страдание и принуждение — значит отменить работу. Но на самом деле, если вернуться к взглядам Маркса, это означает отменить человека (вернее его родовую сущность как существа, деятельно преобразующего среду; существа, которое реализует себя через это преобразование и деятельность). Задача как раз состоит в превращении этих процессов из страдания в наслаждение. И кстати, экономика, где всё делают за людей роботы, будет стагнирующей экономикой, ибо там не остается места желанию. Иное дело, что желание не отменяет объективных законов природы общества, необходимости. Мы реализуем желание, познавая законы мира и на этой основе преобразуем его, о чём, впрочем, писал ещё Спиноза (которого кстати очень ценит Фишер), когда размышлял о взаимосвязи свободы, сознания и необходимости.
Фишер не случайно признаётся, что не разбирается в экономике, но как раз пренебрежение экономикой заставляет его, как и других теоретиков, идущих к пониманию общества через текущую реальность западной культуры (в широком смысле, включая рекламу телевизионные шоу, соцсети и т.п.), переносить логику поведения персонажей данной культуры на экономику и общество в целом. А потому этику творчества битлов он переносит на этику и мотивацию человеческой деятельности вообще.
Показательно, что из дискурса леворадикальной посткапиталистической утопии почти полностью исчезли идеи самоуправления и контроля работников над производством. Если социалисты 19 и 20 века призывали (и пытались на практике) работать по-другому, подчинив производительные силы коллективной демократической воле трудящихся, то утописты 21 века, по сути, призывают работать точно так же, только гораздо меньше, чтобы в идеале перестать работать вообще. Бесспорно, сокращение рабочего времени было изначальным минималистским требованием народных движений, профсоюзов, левых партий. Но, во-первых, речь шла как раз о тяжёлом подневольном физическом труде, а, во-вторых, за пределами дискуссии оставался до поры вопрос о том, что делать со свободным временем и насколько в действительности свободен человек после работы, вопрос в полной мере вставший уже перед Маркузе в «Одномерном человеке», перед Фроммом в его текстах об агрессивном характере и потреблении как форме компенсации агрессии и отчуждения, да и перед некоторыми советскими социологами.
Разумеется, Фишер не настолько наивен, чтобы полагать, будто освободившись от участия в производственном процессе современный человек сразу обретает свободу. Он, обращаясь к текстам раннего Маркузе («Эрос и цивилизация»), говорит о прибавочном подавлении (я бы это скорее назвал убыточным подавлением), необходимом уже не для поддержания экономического воспроизводства системы, а для того, чтобы сохранять социальную иерархию (см. с 98). Конечно, по Марксу, иерархия как раз формируется и воспроизводится уже самим процессом производства. Но Маркузе, а за ним и Фишер, подмечают важную проблему: если принуждение действительно становится избыточным, значит с социальные иерархии уже не покоятся на прочном естественном экономическом основании, а мы видим классический пример противоречия между производственными отношениями и переросшими их производительными силами. И тут уже действительно Фишер оказывается в своей стихии. Он демонстрирует как капиталистическое использование коммуникативных технологий порождает искусственную нехватку времени (см. 108). Это сознательная стратегия на уровне капитала и человеческого сознания, скрывающая и искажающая возможность меньше трудиться и самостоятельно определять свои нужды. Это не материальная проблема, это проблема политическая (с. 109).
Что противопоставляет Фишер данной стратегии? Здесь, пожалуй, и начинается самое интересное. Ключом к выработке альтернативной стратегии является возрождение классового сознания, которое, впрочем (и здесь Фишер нажимает на самую больную и самую важную для левых точку), по сути, приходится формировать заново через осознание классом себя как единой группы. Обращаясь к Лукачу, Фишер говорит: «Я участвую в этих общественных отношениях. Я уже в них».
Участие, однако, не равнозначно пониманию. Только когда развивается групповое сознание (классовое сознание или сознание любой подчиненной группы), сам факт этого развития незамедлительно меняет порядок вещей (с. 115). Более того, лишь в таком случае появляется возможность критического понимания сложившегося порядка. Правящий класс находится во власти своей же идеологии. Они во сне, который никак не удается стряхнуть (с. 122). Такое положение дел, в частности, объясняет почему многочисленные современные кризисы так и остаются непреодоленными, решения, казалось, лежащие на поверхности, не принимаются.
Беда в том, что левые, которые по самой своей социальной роли должны были бы выступать силой, работающей на формирование классового сознания, оказались заняты совершенно другими вопросами. Не справилась с этой задачей и контркультура 1970-х. Все знают историю того, как контркультуру инструментализировали неолиберальные правые, но её обратной стороной являлась неспособность левых изменяться перед лицом новых форм желания, которым дала голос контркультура (с. 18). Несмотря на торжество неолиберализма, в начале 21 века происходил подспудный рост классового сознания, однако это не помогло разрядить лихорадочную маккартистскую атмосферу, питаемую морализирующими левыми (с. 19). Иными словами, вместо того, чтобы в изменившихся социальных и экономических условиях вырабатывать требования, адекватные потребностям новых общественных слоев, которые тоже подвергаются эксплуатации, но в иной форме нежели классический индустриальный пролетариат, радикальные интеллектуалы были озабочены символическими вопросами, отменяли героев и мыслителей прошлого, заботились о политкорректности высказываний и с возрастающим презрением относились к массе обычных людей, не соответствующих их критериям правильного мышления. Неудивительно, что идеологический вакуум был заполнен крайне правыми. Фрустрация, испытываемая трудящимися, лишенными привычного образа жизни, в сочетании с растущей неуверенностью средних слоев, опасающихся за свое положение, в совокупности, стали питательной средой для правого популизма. Дональд Трамп и другие консервативные политики играют в классовую политику, чтобы подавить классовое сознание (с.157). Конечно, в 1970-1981 годы новые левые смогли радикально расширить повестку, подняв вопросы расовый дискриминации, прав женщин, экологии и т.д. Но это не является заменой классовой политике. Фишер выступает за включение этих вопросов в широкую социальную программу, но выступает против политики идентичности, которая противопоставляет одни группы другим. С этим нельзя не согласиться, но развивая собственную же мысль Фишера придется констатировать: класс — единственная категория, по определению объединяющая именно наёмных работников и не включающая в себя часть привилегированных верхов. Есть буржуазные женщины (их примерно столько же, сколько и мужчин), есть чернокожие буржуа. А вот буржуазных пролетариев нет. Хотя, конечно, есть обуржуазившиеся.
Хуже всего то, что при сложившейся в обществе идеологической и культурной гегемонии именно проблемы привилегированной (буржуазной) части меньшинств будут неминуемо выходить на передний план, затмевая потребности низовой (пролетаризированной) части этих же меньшинств. Игнорируя подобные противоречия, левые становятся аполитичными и скучными моралистами. Из движения улетучивается политика, исчезла воля к власти. А ведь именно это является важнейшей чертой движения, добивающегося политической успеха. «Есть ли вообще политические проекты, которые не пытаются, в том или ином виде, захватить или учредить власть?» — недоумевает Фишер (с. 64). «Но, если вам нужна власть, надо не бояться барахтаться в грязи повседневной политической жизни» (с. 65).
Увы, курс лекций так и остался незавершенным, а собственная стратегия, предлагаемая автором, несформулированной. Однако из того, что было уже сказано и написано ранее, можно сделать вывод, что выход виделся Фишером в возвращении к импульсам 1960-1970-х годов. Если впоследствии контркультура, да и вообще левое движение, ушло от политики, то теперь нам предстоит проделать обратный путь превращения культурной альтернативы в политическую, к формулированию общественных желаний и потребностей в программу практического действия, выводящего нас за пределы существующей системы. Это задача, требующая радикального разрыва с тем самым «капиталистическим реализмом», но в то же время исключающая ставшее же для левых привычным конструирование утопий и придумывание бесконечных образов будущего, прекрасных своим абстрактным несоответствием современной печальной реальности. Именно в этой, неприятной для нас реальности надо искать ответы на поставленные ей же вопросы. Просто ответы эти будут разительно отличаться от того, что предлагает нам господствующая политика, неспособная на шаги, нарушающие благополучие элиты. И если левые окажутся на такие шаги неспособны, вряд ли что-то сможет остановить победный марш крайне правых. Проблемы современного общества они всё равно не решат, но создать катастрофическую ситуацию системного хаоса, пожалуй, смогут. Это, впрочем, будет уже совсем другая политика и другая история.
